Современный литературный процесс. Ч.2. Учебное пособие

оказываются явное ерничание и прячущееся за ним серьезное отношение. Акцентируя внимание на манипулировании с деревянным телом («буратиной»), герой сам ощущает внутреннюю связь с ним. Сотворенный его руками деревянный пушкин вошел в его жизнь, на встречу с ним он отправляется даже уже будучи жильцом терема тестя.

«Диалоги» Бенедикта с Пушкиным тоже можно воспринимать двояко. Впанибратской,немногохлестаковскойманерезвучитобращениек«брату пушкину». Но по смыслу, заключенному в вопросах, они очень серьезны: «Ты, пушкин, скажи! Как жить? Я же тебя сам из глухой колоды выдолбил, голову склонил, руку согнул: грудь скрести, сердце слушать: что минуло? Что грядет?… Это верно, кривоватый ты у меня, и затылок у тебя плоский, испальчикаминепорядок,иногнету –самвижу,столярноеделопонимаю. Но уж какой есть, терпи, дитятко, – какие мы, таков и ты, а не иначе!».

Очевидно смысл и в том, что со своими самыми-самыми вопросами герою больше пойти не к кому, не с кем поговорить. Но автор возвращает довольно быстро и героя, и читателя к реальности. А в реальности нужен не Пушкин, а идея, выдуманный миф. Обыгрывается деталь «увековечения» памяти. В одном ряду оказываются Пушкин и Витя, написавший, что он «здесь был». Просматривается и символика финального приговора Пушкину – казнь через сожжение. Не менее символично и то, что не подвластно никаким правителям. Даже огонь не смог до конца уничтожить то, «что раньше было пушкиным». А сожженный вместе с ним наиболее интересный и колоритный герой из «прежних» – Никита Иваныч еще и подбадривает Бенедикта перед тем, как вознестись: «Кончена жизнь – начнем другую».

Автор использует героя как воспринимающее начало, фиксирующее все нелепости и несуразности. Он не только не может подняться над этим уровнем, но и не хочет. Когда Варвара пытается открыть ему глаза на Федора Кузьмича, в ответ звучит искреннее недоумение: «А зачем?.. А зачем думать? Я жить хочу».

Мы имеем основания говорить не просто об очередном сатирическом развенчании вчерашней системы, но именно о постмодернистском решении этой художественной задачи. Писателей-постмодернистов интересует не сама реальность, а ее восприятие, ее отражение в сознании преимущественно больном, «сдвинутом», подверженном активному воздействию со стороны, другими словами, несвободном. Такое сознание мы наблюдаем в том числе и у главного героя романа Бенедикта.

31

В постмодернистском произведении главный интерес представляет сам текст, в котором реальность отражается во всем своем алогизме. Не имеет значения степень похожести, – автор играет со словом, с известными и неизвестными цитатами, экспериментирует, смешивая различные стили, лексические пласты.

Роман Толстой переносит читателя в полуфольклорное пространство сказочного города, но на каждом шагу нас ждут узнаваемые реалии современной действительности. Технический уровень изображенного города крайне низок в отличие от большинства утопических

иантиутопических произведений. Но и здесь автору важно все перемешать. К примеру, до нашего времени не дошел водопровод, «сработанный еще рабами Рима», но есть инструкция о мясорубке. Как актуальные литературные произведения называются сказки о колобке, о репке. Параллельно с этим постоянно звучат стихи Пушкина, Блока, Мандельштама, Пастернака. Все это подряд приписывается Федору Кузьмичу как единственному автору. Однако и он не может разъяснить любознательной Варваре, что такое «конь» в его стихах.

Смешение, сочетание разнопланового, разновременного можно рассматривать как основной прием автора романа. Эта «техника» приоткрывается в восприятии книг Бенедиктом. Вот он на базаре видит рядом «Козу-дерезу», «Вечный зов» и «Основы дифференциального исчисления». Получив доступ в библиотеку тестя, он знакомит нас со своими принципами классификации книг: «Маринина, „Маринады и соления“, „Художники-маринисты“; „Муму“, „Нана“, „Шу-Шу“» и т. д.

Автор позволяет себе вволю поиздеваться над имитацией «духовной пищи»: «А так про книжицы завсегда говорят: пища духовная. Да и верно: зачитаешься – вроде и в животе меньше урчит». Как верх достижения в снабжении голубчиков этой пищей представляется сочиненный все тем же Федором Кузьмичем «шопенгауэр» под названием «мир как воля

ипредставление»: «…хорошее название, зазывное. Всегда ведь чего-ни- будь в голове представляется, особенно когда спать ложишься… А уж если по правде, то нудьга такая, что не приведи Господи».

Выявляя время действия в романе, критики отмечали безусловное отражение в тексте реалий послечернобльского периода (т. е. наше время) в сочетании с признаками далекой старины. Пародия на Петровский Указ о праздновании Нового года комментируется словами современного политика, произносимыми Шакалом Демьянычем: «Дело сурьезное, судьбоносное». Мысли о свободе перебиваются заботой о пропавшей

32

мочалке («заплесневела малость, зато нашлась», – радуется герой). Душевный восторг связывается с удачной поимкой мышей.

Соотносятся не только несопоставимые вещи, но и различное восприятие одного и того же. Простую Оленьку, рядом сидящую в Рабочей Избе, можно локтем в бок толкнуть, привязать за косу к табурету. Оленька в волшебном видении – «посередь кислой мокрой шерсти, в блинном чаду – словно зарево какое, словно свечение слабое…».

На мой взгляд, смысл смешений, смещений, перепутываний в том, чтобы снять конкретные «привязки», чтобы выявить перекличку государственных систем, чтобы подчеркнуть невозможность иллюзий ни по отношению к прошлому, ни в адрес настоящего. Намеренно неграмотное написание ключевых понятий (ринисанс, фелософия, энтелегенцыя и др.) тоже уводит от прямого толкования текста.

Ивсе-таки, в чем же смысл усиления, акцентировки, утрирования

визображении несвободного общества, в показе героя, не умеющего распорядиться собой, тянущегося к книгам как к наркотику, позволяющему спрятаться от жизни?

Если говорить об отказе от иллюзий, так вряд ли они у Толстой были, судя по оживленным в эссе детским и юношеским впечатлениям. Но каждый состоявшийся писатель хочет дать свою картину времени. Она получилась у Толстой, может быть, чрезмерно сгущенной, прячущей за стилизацией авторское лицо. Однако роман «Кысь» действительно подвел итог в использовании приемов изображения мнимой духовности, кажущихся идеалов, мотивов и способов борьбы с инакомыслием.

В качестве еще одного примера современного постмодернистского романа можно рассмотреть произведение Д. Липскерова «Сорок лет Чанчжоэ». Как в свое время название платоновского Чевенгура было создано без аналогий с известными городами, так еще больше подчеркнуто отсутствие любой «привязки» к российской почве в непереводимом и трудно произносимом имени «старинного русского города» Чанчжоэ.

Не только название, но многое в повествовании о сорокалетней жизни города строится на контрастах и оппозициях – и в больших масштабах и в мелочах: катастрофа от нашествия кур, изображение храма – и урны с окурками, раздумья жителей о смысле жизни параллельно с характеристикой их «обжорства».

Как и во всех постмодернистских текстах, масса намеков на вчерашнюю социалистическую действительность и начало «рыночных» отношений. Возникают «переклички» с библейской историей. Задействован

33

ишестой день творения, и число 33: «На шестой день после прибытия кур губернатор города Чанчжоэ его сиятельство Ерофей Контата собрал у себя городской совет; «Тридцать третьим жителем города стал каменщик по фамилии Персик».

Липскеров обыгрывает цитаты, эпизоды из известных произведений. Так, нельзя не вспомнить позирующего для истории Победоносикова из пьесы Маяковского при чтении описания губернатора Чанчжоэ: «Он слегка склонил кудрявую голову к плечу, чуть отставил в сторону ногу в лайковом ботинке, отчего его поза приняла вид государственного деятеля в раздумье. Так прошла минута, озвученная цоканием чашек и блюдца и пережевыванием бутербродов».

Впроизведениях А. Белого, Е. Замятина, А. Платонова модель города обладала своей идеей, даже если это была идея смерти, бездны, «адова дна коммунизма». В городе современного автора стержня как бы и нет – ни национального, ни социального, ни мировоззренческого. Писатель обнаруживает относительность любой привычной характеристики, любого объединяющего начала, кроме временного и пространственного.

Время – сорок лет. Срок, необходимый для очищения в библейской истории и вполне достаточный, чтобы почувствовать отсутствие перспектив. С другой стороны, текст Липскерова перенасыщен приметами сегодняшнегоднякаквполнеконкретными,такиобобщенными,чтоивызывает интерессовременногочитателя.Средиконкретных,например,учреждение (детский приют) с претенциозным названием «Интернат для детей-сирот имени графа Оплаксина, павшего в боях за собственную совесть». Среди примет более общих и куда более серьезных – ставшая обыденной жестокость, отсутствие нравственных запретов, подмена ценностей. Особенно беспощаден автор при изображении системы образования.

Пространство Чанчжоэ, как когда-то и у Платонова, – точка в мироздании. Общая и частная история города в том и другом случае началась с нуля. Но у Липскерова она проигрывается по известным сценариям, как бы это ни выглядело карикатурно. Катастрофа с куриным нашествием напоминает ситуацию в «Роковых яйцах» М. Булгакова, когда оказались выпущены на свободу тысячи гадов. Задуманный купцом Ягудиным прыжок к счастью (строительство небывалой Башни), полет на воздушном шаре физика Гоголя – карикатурные варианты литературных, мифологических

иисторических эпизодов. Автор не просто ерничает, но с горькой иронией подчеркивает связь невероятного и реального, абсурда и политики: «Башня счастья – абсурд, но громоотвод для политических страстей».

34

Достаточно часто писатель использует в качестве основного приема пародию. Когда-то в «Городке Окурове» Горький знакомил читателя с типом провинциального философа, обнаруживая сильные и слабые стороны в личности Тиунова. «Философы» Чанчжоэ изначально карикатурны. Чего стоит, к примеру, диалог Лазорихия с мамашей: «Что же мне делать, мама? Ведь я – философ, пустынник! – Отъединись от жизни повседневной. Запрись в комнате и скучай отчаянно! Лежи сутки напролет в мучениях, гляди на солнце и луну – думай и страдай за все человечество! Тогда придут мысли о смерти!».

В откровенно шаржированном варианте изображен и патриотический порыв горожан: «…Не желая оставаться безучастными к происходящему, к своим мужьям и сыновьям присоединились их жены и матери. Они изорвали свои старые платья на бинты, сменили юбки на брюки

ипоклялись не беременнеть, пока не кончится война. Таким образом, весь город от мала до велика встал на защиту Отечества».

Липскеров не предлагает психологического анализа характеров, не создает нового варианта мифа. В его книге Чанчжоэ не стал горо- дом-символом. В то же время, явная установка на смешение признаков времени, на выявление относительности (и повторяемости) любых характеристик и подходов позволяет рассматривать данный текст как произведение глубокое, безусловно интересное.

Прием гротеска позволяет отойти от конкретных привязок к месту

ивремени, отказаться от психологического анализа характеров и показать относительность любых характеристик.

Оба романа наглядно показывают, насколько широко гротеск используется современными авторами. В одних случаях мы говорим о гротеске как принципе изображения, в другом – как об одном из приемов создания пародийной, шаржированной картины, которая в итоге тоже может быть названа гротесковой.

Литература

Роман Татьяны Толстой «Кысь». Текст и его интерпретация. Научнометодическое пособие. Вып. 2. СПб. : СПбГУ, 2007.

Беньяш Е. Дунин сарафан // Дружба народов. 2001. № 2. Славникова О. Пушкин с маленькой буквы // Новый мир. 2001. № 3. Елисеев Н. Татьяна Толстая. Кысь (роман) // Новая русская кни-

га. 2000. № 6.

Иванова Н. И птицу паулин изрубить на каклеты // Знамя. 2001. № 3.

35

4.3.МАССОВАЯ ЛИТЕРАТУРА: ЖАНРЫ, ЦЕЛЕВЫЕ УСТАНОВКИ, ФУНКЦИИ

Вопросы:

1.От переводной к отечественной беллетристике. Основные жанры.

2.Целевая установка – отвлечь от серьезных проблем.

3.Сюжеты, герои, стиль.

4.Критические оценки и перспектива развития массовой литературы.

Массовая литература, как и постмодернизм, – наиболее очевидные крайности современного литературного процесса. То и другое направление характеризуется четкой ориентацией на «своего» читателя: удовлетворяет потребности обывателя в отвлекающем «чтиве» или служит утехой для «высоколобых», вовлекает в игру, позволяет насладиться мастерством пародирования привычных реалий жизни.

Оба направления возникли как противостояние соцреалистической литературе. В ней считалось низким все, что носило оттенок сугубо частных интересов, обыватель-мещанин был презираемой фигурой, любовные отношения должны были соответствовать внешним «приличиям» официальной морали.

После снятия запретов хлынул поток переводной литературы, а затем и отечественной, в произведениях которой резко поменялась шкала ценностей. Но сами принципы создания произведений в массовой литературе остались те же. Постмодернисты пародировали не только советскую мораль, коммунистические лозунги, но и произведения соцреализма. Их творчество строилось на отрицании, на создании антижанров, антистиля.

Видимое различие авторских установок, тематики, героев, языка в массовых и постмодернистских произведениях не исключает и точек схождения этих литературных направлений. Рассмотрим каждое из них в отдельности на конкретных примерах, чтобы затем сделать ряд общих выводов.

«Массовой» принято называть ту часть литературы, которая рассчитана на удовлетворение потребностей «массового сознания» – широкий круг читателей, нетребовательных к изыскам формы, но заинтересованных в возможности расслабиться, отвлечься от жизненных проблем. От книги такой читатель ждет увлекательной интриги с благополучным концом.

36

Еще Белинский разделял книги для «легкого чтения» и «серьезную литературу». Именно книги для легкого чтения он называл «беллетристикой», хотя буквальное значение слова – «изящная словесность».

Всовременной развлекательной литературе изящность практически утрачена. «Эта книжная продукция, – писал критик Ю. Уваров, – создает иллюзию приобщения к живым, ярким и сильным чувствам, пробуждает грезы и мечты, заставляет полнее ощущать жизнь и в то же время отвлекает, уводит от будней повседневности».

Всоставе массовой литературы обычно рассматривают фантастику, детективы, любовные и исторические романы. Как отмечает критик Е. Пономарев, «стабильность четырех основных жанров можно объяснить стабильностьюмассовогосознания.Картинабытиявнемзначительноупрощена, явления и понятия расположены в строгом иерархическом порядке».

Еще в начале 90-х годов о принципах подхода к массовой литературе писал С. Чупринин. Статьи Д. Петрова и А. Курчаткина посвящены развитию в отечественной литературе такого нового для нее жанра как триллер (англ. thrill – нервная дрожь, волнение). Об эволюции любовного романа в России размышляет Т. Морозова. Проблемы массовой литературы поднимаются в ряде статей «Нового литературного обозрения».

Секрет успеха массовой литературы прежде всего в герое. Им выступает человек, не занимающийся рефлексией, сумевший преодолеть давление жизненных обстоятельств и добиться успеха. Им может оказаться современный супермен, сформировавшийся из вполне рядового инженера (например, герой книги А. Бушкова «Стервятник»).

Впроизведении о прошлом в роли главного героя может предстать воин, истинный мужчина, сильный и благородный (Волкодав в одноименной книге М. Семеновой). Возможен и герой из интеллигентов, людей творческих профессий, но утративший интеллигентность, ставший рабом инстинктов, признающий только материальные ценности (музыкант из «Лавины» В. Токаревой). Все они активны в достижении целей, всем сопутствует удача.

На примере названных произведений посмотрим, как авторы, с одной стороны, откликаются на потребности массового сознания, с другой – его формируют.

Вкниге Бушкова бросается в глаза предельная упрощенность характеров и тех жизненных ситуаций, в которых оказываются персонажи. Демократические увлечения героя сведены к «вдумчивому изучению демократической периодики».

37

Складывается впечатление, что герой почти alter ego автора, они явно солидарны в оценках и определениях в адрес интеллигенции, литературы. Характерны желчные упоминания о «современном классике Мустафьеве», в котором легко угадывается Виктор Астафьев, или злые фразы об «интеллигентской жвачке из Солженицына и тому подобных». Зачем-то вспоминаются в этом сугубо криминальном тексте «поглощенные вечностью императоры». Видимо, их тени должны напомнить, что «люди делятся на стадо и на тех, у кого хватает сил подняться над толпой».

Вначале сюжета писателем еще делается попытка мотивировать комплексы героя материальной зависимостью от жены («несчастный

ижалкий принц-консорт»), но и в этих объяснениях уже проявляется неумение дать психологическое обоснование противоречивых чувств. Герой свою жену, очаровательную женщину, «любил до сих пор и люто ненавидел последние несколько лет».

Вобщении героя с другими женщинами почти не отмечены эмоции, каждая оценивается им как ступенька на пути к жизненному успеху. Вот, к примеру, одно из таких оценочных высказываний в адрес женщины: «Пожалуй, он вытащил выигрышный билетик – если там, в новой жизни, одеть ее лучше и увешать побрякушками, завистники станут падать в штабеля и поленницы». Может быть, автор хотел подчеркнуть, насколько чувства современных людей лишены сентиментальности, поэтому намерения и действия его героя все больше переключаются на деловую основу: «Он боролся за свое будущее и потому заставил себя очерстветь сердцем».

В«Стервятнике» много кровавых, жестоких преступлений, совершенных героем ради наживы. Никакого психологического анализа поступков автор не дает, хотя в аннотации книга названа «психологическим триллером». «Прозрачные» намеки на Достоевского (имя героя Родион явно не случайно) не работают. Рассуждения о заманчивости «власти над людьми» ничуть не углубляют характеристику центрального персонажа. Теория Раскольникова из ранга философско-этической проблемы переходит в примитивную констатацию.

По обилию убийств некоторые произведения массовой литературы перекликаются с бесконечными телесериалами, приучающими зрителей к тому, что убийство, насилие – вполне рядовые для современного мира события. В книгах, подобных «Стервятнику» Бушкова, этическая оценка героя звучит только в заглавии.

38

Приблизительность характеристик, механистичность в нагромождении кровавых похождений, расчет на возможность продолжения – все это воспринимается как жанровые установки массовой литературы.

Совсем иную задачу, чем Бушков, решает М. Семенова. «Волкодав» рекомендован в аннотации как «удачное сочетание исторического романа и героической фантастики». Однако и в этом произведении читатель сталкивается с психологической недостоверностью, явными нарушениями исторических реалий. В то же время по поводу каждого бытового эпизода звучат рассуждения о том, «как бывает вообще».

Попытка передать колорит древней эпохи приводит автора к такому нагнетанию жестокости, кровавых сцен, что романтическая история читается как триллер. Правда герой Семеновой отличается необыкновенным благородством, а действия его связаны с отстаиванием справедливости.

Читатель узнает о судьбе Волкодава после его освобождения с каторги. Главная задача героя – отомстить Людоеду, человеку, виновному в гибели родных Волкодава, принадлежавших к племени Серых Псов. В ходе повествования рассказывается о бедствиях героя, связанных с маргинальностью положения (он – бывший каторжник).

Ориентируясь на молодого читателя, автор стремилась создать образ романтического героя, преодолевающего все препятствия, богатыря и истинного рыцаря. Драки, засады, одиночные и массовые убийства описываются с максимальными подробностями, словно в них и заключаются главные особенности жизни древних славян.

Обращаясь к мифологии, Семенова предлагает ее читателям в вульгарной трактовке. Волкодав, происходящий из племени Серых псов, осознает себя буквально наполовину собакой: «У собаки, которой он себя наполовину считал, стала подниматься на загривке шерсть, а черные губы поползли в стороны, беззвучно обнажая клыки».

Подчеркивая напряженность эмоционального или физического состояния героя, Семенова добивается образности текста, но употребляет явно не соответствующие стилю данного повествования слова и выражения: «Волкодаву было стыдно собственного душевного безобразия, но он в том весьмасомневался».Инстинктназван«недреманным»,чародей«справным».

Внешняя грубость героя призвана оттенить его сноровку, ловкость, душевную чуткость. Однако нелепо звучат в его устах современные обороты и жаргонные словечки: «А вот хрен тебе, милая!» – обращается Волкодав к девушке.

39

Некоторые характеристики чрезмерно красивы. Например, описание девушки, «которую легко представить себе ведущей на шелковой ленточке кроткую серну. А может быть и царственного леопарда». Образы, восходящие к шпалерам позднего рыцарства, оказываются в повествовании о полудиких славянах. Нельзя списать за счет сознательной архаизации стиля многие неудачные выражения: »Высилось вечное древо, зиждущее миры»; «Кровные мстители не бывают ни плохи, нихороши. Они мстят месть». Подобных примеров, к сожалению, много.

Роман, претендующий на исторический колорит, оказывается нагромождением исторических несообразностей. Героическая романтика выливается в кровавые расправы и разборки. Попытка реконструкции сознания человека, принадлежащего к весьма удаленной эпохе, – оборачивается смесью современных расхожих понятий, жаргона и сомнительной языковой архаики.

Основная тема В. Токаревой, как уже говорилось, взаимоотношения мужчин и женщин, бесконечные варианты семейных треугольников, супружеские измены и их последствия, осложнения любовных отношений взрослых из-за необходимости «отвлекаться» на проблемы их детей.

В повести «Лавина», как в типичном любовном романе, мы сталкиваемся не с подлинными душевными движениями, а скорее с имитацией психологических мотивировок в поведении героев.

С самого начала читателю сообщается о преданности героя, преуспевающего сорокавосьмилетнего музыканта, своей жене, своей семье. Даже прелести западной жизни, где Игорь Месяцев часто бывает на гастролях, не в силах противостоять «родному безобразию» Москвы и тяге к «жене-табуретке». Образ табуретки, видимо, символизирует пусть примитивную, но устойчивость супружеских отношений.

Заявленная в экспозиции «верность» Месяцева закономерно разрушается неожиданной встречей, а значит и любовной связью. Но еще до роковой встречи в доме отдыха, в день возвращения с гастролей, он вспомнил и вновь пережил возникшую в мыслях близость с соседкой Татьяной. Акцентируется душевная грубость героя, звериное начало: «Короткая юбка, открывающая ноги полностью: от стоп туфелек до того места, где две ноги, как две реки, сливаются в устье... Месяцева охватило странное желание: ему захотелось положить руки Татьяне на горло и войти в ее устье. Ему хотелось насиловать и душить одновременно и чтобы его оргазм совпал с ее смертной агонией».

40