Современный литературный процесс. Ч.2. Учебное пособие
.pdfКуллэ В. Красная магия, или Девять способов написания иероглифа «дерево» // Литературное обозрение. 1998. № 2. С. 75–86.
Роднянская И. Этот мир придуман не нами // Новый мир. 1999. № 8. С. 207–217.
Роман В. Пелевина «Чапаев и Пустота» как объект интерпретаций. Минск, 2004.
Филиппов Л. Horror vaculi. О маленьких хитростях дурацкого дела // Знамя. 1998. № 10. С. 204–215.
Шаргунов С. Удава проглотили кролики. Кое-что о «новом Пелевине» // Вопросы литературы. 2004. № 5. С. 43–51.
ГОГОЛЕВСКИЕ МОТИВЫ, ОБРАЗЫ, ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРИЕМЫ
ВПРОИЗВЕДЕНИЯХ ВИКТОРА ПЕЛЕВИНА
Врусской литературе постсоветских лет Гоголь присутствует не просто как классик позапрошлого века, но как автор очень современный. Прямые параллели и аналогии всегда опасны, но выявить творческие переклички, обращение к известным образам необходимо. В 90-е годы такую попытку сделал А. Немзер. В работе «Окрест Гоголя» он прослеживает случаи «перетолкования» Гоголя, переосмысления его поэтического мира, случаи использования отдельных эпизодов, цитат в произведениях В. Кравченко,
А.Битова, А. Королева, М. Кураева: «Гоголевская тональность, порой приглушенная, оказывается важнее реминисценций, перспектива „гоголевской загадки“ – важнее возможных частных разгадок» (1).
Попытаемся обнаружить внутренние связи с Гоголем в произведениях В. Пелевина – одного из талантливых современных писателей-пост- модернистов. Задача состоит не столько в расширении характеристики конкретного автора, сколько в выяснении характера перекличек литературы рубежа ХХI века с художественным миром Гоголя: «Классика остается основательным резервуаром, откуда современная культура, пусть и не всегда удачно (а порой и явно неудачно), черпает образы, сюжеты, мотивы» (2).
Есть ли основания для обращения к творчеству Пелевина при решении поставленной проблемы? Конечно, дело не только в прямых упоминаниях Гоголя и отсылках к гоголевским текстам. К примеру, в рассказе «Музыка со столба» герой «почему-то вспомнил Гоголя» (3); а перед этим прозвучала узнаваемая фраза с неожиданной концовкой: «Какой же русский не любит быстрой езды Штирлица на „мерседесе“ в Швейцарских Альпах»?».
21
Видимо серьезным основанием для соотнесения оказался повышенный интерес Пелевина к миру снов. Происходящее с героями зачастую случается то ли наяву, то ли в воображении, то ли во сне.
Посмотрим, как подобный мотив развивался у Гоголя. Вспомним эпизоды «Страшной мести» и признание Катерины мужу: «Мне, однако ж, страшно оставаться одной. Меня сон так и клонит. Что, если мне приснится то же самое? Я даже не уверена, точно ли то сон был, – так это происходило живо» (4). Вспомним «Портрет», герой которого усилием воли выходит из состояния сна, но все-таки не до конца уверен, что ему это удалось: «„Неужели это был сон?“ – сказал он, взявши себя обеими руками за голову; но страшная живость явленья не была похожа на сон… Он вскочил с постели, полоумный, обеспамятевший, и уже не мог изъяснить, что это с ним делается: давленье ли кошмара или домового, бред ли горячки, или живое виденье…» (4, т. 3, с. 77).
Переплетение сна и яви встречаются и во многих произведениях Пелевина. Этот мотив помогает автору создать особое восприятие мира, уводит от привязки к конкретной ситуации.
Героюромана«ЧапаевиПустота»мифическийбаронЮнгернпытается объяснить реальность мира снов. Петр Пустота соглашается с ним «на интеллектуальном уровне»: «Больше того, я даже замечал – в тот момент, когда кошмар снится, он настолько реален, что нет никакой возможности понять, что это всего лишь сон» (6). В продолжении этого разговора автор заставляетгероя найти образное выражениесвоих ощущений припереходе из одногосостояния в другое: «Словнобы одну декорациюсдвинули, а другую не успели сразу установить на ее место, и целую секунду я глядел в просвет между ними. И этой секунды хватило, чтобы увидеть обман, стоящий за тем, что я всегда принимал за реальность…» (5, с. 273). И в завершении романа вновь возникает тот же мотив, но под другим углом зрения: если более реально то, что во сне, то в чем смысл жизни? «Мне вдруг пришло в голову, что с начала времен я просто лежу на берегу Урала и вижу сменяющие друг друга сны, опять и опять просыпаясь здесь же. Но если это действительно так, подумал я, то на что я тратил свою жизнь?» (5, с. 369).
Жизни в сновидениях посвящены и некоторые рассказы Пелевина. «Как во сне» учатся студенты из рассказа «Спи»: «Глядя на крохотные фигурки людей, Никита с тоской думал, что до сих пор не знает ни содержания их сновидений, ни отношения, в котором для них находятся сны и явь» (3, с. 19). Мир снов, забытья – определяющее состояние героя рассказа «Иван Кублаханов». Осознание им иллюзорности реального
22
мира сопряжено с поисками «власти над временем». Именно в состоянии сна это удается и приоткрывает некоторые тайны сознания. Еле заметная авторская ирония звучит в словах о неожиданном открытии героем на пороге пробуждения от сна – «фантастической мысли» о том, что «он в мире не один, а существует еще кто-то» (3, с. 291).
Сопоставление сна и яви – принципиально значимый мотив во всех случаях, когда писатель обращается к сфере сознания героя, пределам его возможностей. Пелевин – мастер парадоксальных ситуаций. Он умеет и любит наделять высоким интеллектом персонажей не просто из мира животных, но из заведомо низшей его части. Так, в рассказе «Свет горизонта» сверх серьезные размышления отданы мотылькам. Девочка приблизительно переводит отцу текст испанской песни о мотыльках: «Тут я не до конца поняла, кажется, так: он знает, что на самом деле в этом мире нет никого, потому что все мотыльки просто снятся друг другу и ни одного настоящего среди них нет» (3, с. 443).
По Пелевину, сон – то состояние, в котором только и получается понять, что происходит вокруг. Не говорю о прямой ориентации на Гоголя, но в произведениях классика сон или предварял сюжет, настраивал на него (вспомним сон Городничего из «Ревизора»); или возникал в самые кульминационные моменты («Страшная месть», «Портрет»), переключал восприятие, снимал или, наоборот, усиливал напряжение.
Как продолжение мотива сна воспринимается мотив призрачности, нереальности окружающего мира. Особенно ярко это у Гоголя в «Петербургских повестях». В каждой из них предстают детали совершенно реальной бытовой обстановки, даже подчеркнуто реальной, но в эту очевидность вклинивается невероятное. «Призрачность», «туманность» списывается на счет воображения персонажа. Вспомним, как в конце первой главки «Носа» «происшествие совершенно закрывается туманом, и что далее произошло, решительно ничего неизвестно» (т. 3, с. 43).
Пелевин тоже любит «в духе Гоголя» давать пояснения: «А дальше произошло нечто странное – или, может быть, не произошло на самом деле, а только почудилось Марии…» (5, с. 63). Окружающий мир настолько ужасен, нелеп, абсурден, что для его воспроизведения и осмысления нужно сознание не нормального обычного человека, а такого, для которого все «отклонения» кажутся вполне естественными.
Абсурд окружающей жизни подчеркнут соотнесением очевидно далекого, несопоставимого. Особенно это заметно в тех случаях, когда в бытовые ситуации вклинивается политика, политическая
23
«неблагонадежность» обнаруживается там, где искать ее нормальному человеку не может придти в голову. Вспомним гоголевских «почтенных
иблагонамеренных людей», которые «желали бы впутать правительство во все, даже в свои ежедневные ссоры с женою» (т. 3. с. 62).
Впроизведениях Пелевина политика вошла в быт людей – они говорят о ней во время любого пьяного застолья, в общении с друзьями и женщинами. Вечность соотносится с банькой, в свою очередь, банька с пауками – с Родиной (6).
Очевидно, общность в восприятии алогизма окружающего мира тем
идругим писателем – одна из причин частого изображения сумасшедших, их аномального сознания. Не только в «Записках сумасшедшего», но и в других повестях Гоголя акцентируются моменты, когда герой «чуть не сошел с ума» («Нос»), когда его можно было «принять за сумасшедшего» («Портрет»).
С одной стороны, подчеркивается аномальность происходящего, но сами очевидные отклонения от нормы как бы стали нормой, поэтому
инос может разгуливать отдельно от хозяина, и изображение выходить из рамы картины. Гоголю важен необычный ракурс наблюдения. Он не уводит от действительности, а позволяет заглянуть внутрь, почувствовать сокровенный смысл, обнаружить пустоту и фальшь желаний, страх перед жизнью или зависимость от общепринятых взглядов.
Пелевин, в свою очередь, в целом ряде своих текстов обращается к изображению абсурда. Он даже находит своеобразную метафору жизни, в которой обычная логика не действует: «Весь наш мир – огромный лыжный магазин, стоящий посреди Сахары: покупать нужно не только лыжи, но и имитатор снега» (7).
При всем различии сюжетов у Гоголя и Пелевина можно обнаружить общность некоторых персонажей. Сходство проявляется не в роде занятий и не в их социальном статусе, а в степени зависимости от общепринятой морали, от «общественного мнения». Другими словами, оба автора в своих текстах раскрывали степень несвободы сознания, «стертость» индивидуальности. Личностное проявляется в случае появления желания, даже если это шинель, как в случае Акакия Акакиевича.
Герой Пелевина ощущает себя только в момент осознания «одиночества и беззащитности в этом мерзлом мире» (5, с. 40). Разные грани «зависимости» наблюдаем в романе «Чапаев и Пустота» у пациентов Тимура Тимуровича, у изготовителей и потребителей рекламы в «Generation „П“», у тех, кто живет в компьютерном мире – «Принц Госплана» и т. д.
24
Оба писателя вводят в свои произведения «нечистую силу», связывают эти образы с состоянием сознания обычных персонажей. Гоголевские ведьмы,колдуныприсутствуютвжизнилюдей,олицетворяютзлоинесутсмерть. Однакописательпроверяетсвоихгероевнаспособностьнеподчинитьсязлой силе,противостоятьколдовству,авсамомизображении«нечистых»подчеркнутаихобыкновенность(чертприходитпешком,колдунтанцуетказачка).
У Пелевина разгул «нечистой силы» – в «Священной книге оборотня». Автор не только сделал оборотней главными героями, но их глазами смотрит на мир. Оборотни делятся на две группы. Одна связана с реализацией идеи двуличия, двойной морали, двойного существования – такие персонажи встречались во всех произведениях, только в них не было ничего «потустороннего». Другое дело – сверхоборотни, как А Хули, ее сестры, ее возлюбленный волк. Не только возрастом, но опытом, интеллектом они выделяются среди всех и именно им автор доверяет оценку жизни и современного человека. Правда, здесь Пелевин следует скорее не гоголевской, а булгаковской традиции.
Выявляя моменты общности современного автора и Гоголя, стоит остановиться на некоторых приемах и принципах изображения.
Замечаем перекличку с Гоголем в некоторых пространных обращениях к читателю: «Раз уж так вышло, что читатель – или читательница, что мне особенноприятно,–набрелнаэтотнебольшойрассказ,разужонрешилна несколькоминутдоверитьсятекстуивпуститьвсвоюдушунекоенезнакомое изделие…» (3, с. 295). Когда пелевинские персонажи дотошно спорят относительноместадействия,сразныхконцовподбираютсякпонятию«нигде», думаешьнетолькоофилософскомсмыслеэтихрассуждений,новспомина- етсяГогольиодинизегоприемов–безвсякойнадобностиуйтиотназывания конкретногоместа:«Гдеименножилпригласившийчиновник,ксожалению, неможемсказать:памятьначинаетнамсильноизменять,ивсе,чтониестьв Петербурге,всеулицыидомыслилисьисмешалисьтаквголове,чтовесьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде» (т. 3, с. 137).
Оказываетсясопоставимымприемвключениявхарактеристикумыслей, поведенияперсонажейописаниянасекомых,грызунов.Кпримеру,вначале «Мертвых душ» описание чиновников переключается на разговор о мухах с массойподробностейобих«привычках»,обособенностяхих«поведения»– подменой объекта внимания создается особый эффект восприятия.
Одно из первых крупных произведений Пелевина – «Жизнь насекомых». Его персонажи наделены человеческими именами, привычками, совершают свойственные людям поступки, оставаясь при этом
25
насекомыми. В таких произведениях, как «Затворник и Шестипалый», «Ника» читатель далеко не сразу понимает, где и с кем происходит действие. О смысле жизни, о свободе рассуждают, спорят бройлерные цыплята, а героиней подробного рассказа о непростых взаимоотношениях автора оказывается кошка, а не женщина. В созданном писателем мире нет ничего неправдоподобного, ему понятен язык животных, а животные (даже самые мелкие) не только способны думать, разговаривать, но и помогают читателю подняться над привычным и обыденным. Там, где у Гоголя явно «игра на понижение», Пелевин решает другую задачу.
Оба писателя используют образы-маски насекомых и низших животных в политическом контексте, и в этих случаях совпадений в подходе больше. Вспоминается крыса из сна городничего, когда читаешь в письме героини Пелевина о двух ветвях власти: «Одна плавно перетекает в другую, образуя огромную жирную крысу, поглощенную жадным самообслуживанием» (7, с. 101). Гоголевские корни можно почувствовать и в образе «бескрылой мухи», блуждающей по островам архипелага, «о котором все главное уже сказал человечеству Солженицын» (7, с. 104).
Можно продолжить и расширить сопоставление по особенностям описания внешности персонажей, по обнаружению скрытой авторской иронии, включению лирических мотивов в сатирическую картину. Однако и приведенные сравнения мотивов и образов позволяют говорить о развитии в современной русской прозе традиций Гоголя. Речь идет о путях решения близких художественных задач, об определенной общности творческих принципов, о перекличке приемов изображения.
Примечания
1.Немзер А. Окрест Гоголя // Немзер А. Замечательное десятилетие русской литературы. М., 2003. С. 94.
2.Капустин Н. Рецензия на книгу В. Б. Катаева «Игра в осколки» // Филологические науки. 2004. № 2. С. 109.
3.Пелевин В. музыка со столба // Пелевин В. Все рассказы. М., 2005. С. 193.
4.Гоголь Н. Страшная месть // Гоголь Н. Собр. соч. в 8 т.: т. 1. М., 1984. С. 210. В дальнейшем цитаты из произведений Гоголя приводятся по этому изданию с указанием тома и страницы в скобках за текстом.
5.Пелевин В. Чапаев и Пустота. М., 1996. С. 265.
6.Пелевин В. Generation «П». М., 2000. С. 16.
7.Пелевин В. Священная книга оборотня. М., 2005. С. 163.
26
РОМАНЫ ТАТЬЯНЫ ТОЛСТОЙ «КЫСЬ» И Д. ЛИПСКЕРОВА «СОРОК ЛЕТ ЧАНЧЖОЭ» КАК ПОСТМОДЕРНИСТСКИЕ МОДЕЛИ
Среди самых разноречивых отзывов на роман Татьяны Толстой часто звучала мысль о своего рода итоговом произведении в творчестве мастера и в постмодернистской прозе в целом. При этом речь в одних случаях шла о неоправданных ожиданиях. Так, с иронией рассуждает Е. Беньяш о том, что «пока Толстая сочиняла свой роман, темы, затронутые в нем, много и много раз были подняты и обсуждены, жеваны и пережеваны не только публицистической, но и научно-исторической, политологической и даже филологической литературой… Стоило ли ради того, чтобы показать нетождественность грамотности и культурности, тратить уйму времени на штудирование библиотечного каталога». В других случаях, несмотря на неудовлетворенность многим в произведении, подтверждалась его значимость, обобщающий смысл образов. «И все-таки, – пишет О. Славникова, – меня не оставляет ощущение, будто Толстая каким-то образом переиграла нас всех, сильно подозреваю, что все мы в координатах этой книги немного бенедикты». Имя главного героя романа написано с маленькой буквы по аналогии с именем Пушкина в тексте.
Критиками отмечены многие особенности в подходе Толстой к изображению«народногоподсознания».ОбэтомпишетН.Елисеев.ПринципысоединениянаучнойфантастикисгазетнымфельетономвыделяетН.Иванова.
Попытаемся высказать ряд соображений о романе «Кысь» как постмодернистском произведении, созвучном художественным поискам русских писателей, экспериментирующих с жанровыми формами, свободно сочетающих разноплановую стилистику.
Если принять, что одна из главных задач постмодернистской литературы – пародирование советской действительности, то автор «Кыси»
вэтом деле преуспела. По ходу развития сюжета обнажается абсурдность всех сторон общественной и частной жизни в несвободном государстве. До крайних пределов доведена сама идея уравнивания в нищете,
вбездуховности. Чего стоит картинка после празднования по новому указу Нового года: «после праздника, как водится, увечных да калечных
вгородке прибавилось. Идешь по улочке, сразу скажешь: праздник был да веселье: тот на костыльках клякает, у того глаз выбит али мордоворот на сторону съехамши». В этом же ряду можно воспринимать и «обоснование» всеобщего воровства: «они у меня украдут, я, обозлившись, у них, те у этих, эти у тех, – как по кругу, ан и выйдет справедливость. Вроде все друг друга обворовамши, а вроде все при своем».
27
Важно, что все эти оправдания, обоснования звучат от лица героя, «изнутри», как бы изначально снимается возможность протеста, оппозиции. Кажется, что не только герой, но и автор готовы раствориться в массе «голубчиков», как названы жители фантастического города Федор Кузьмичск. Достаточно часто суждения, наблюдения, выводы выдаются за общепринятые: «Нас ведь только пусти: все разнесем до щепочки»; «Да и что мы про жизнь знаем? Ежели подумать…».
Именно для общей массы, как показывает автор, характерно восприятие незыблемости системы власти и всех властных структур: «Без мурзы нельзя, без мурзы мы все перепутаем». С явной издевкой неоднократно формулируется (и тоже как бы от лица всех, «нас») принцип «государственного подхода»: «А государственный подход – это чтоб строгонастрого указать, чтоб выходной ни Боже мой не в субботу случался, ни Боже мой не в пятницу, ни Боже мой не в четверг, ни Боже мой не в среду, ни Боже мой не во вторник, ни боже мой не в понедельник. Так укажут – так и будет, потому как на то и государство…».
Как и любая идея, любой образ в романе доводятся до абсурда. Совсем не важно, кто окажется представителем власти, кто будет ее возглавлять. Набольший мурза Федор Кузьмич лично появляется впервые не только перед читателем, но и перед героями повествования далеко не сразу. Внешность его ошеломляет, но не меняет восприятия: «Ростом не больше Коти, едва-едва Бенедикту по колено. Только у Коти ручонки махонькие, а у Федора Кузьмича ручищи как печные заслонки, и пошевеливаются, все пошевеливаются».
Карикатурность Федора Кузьмича – человека, чьим именем назван город, – заставляет вспомнить сказки Е. Замятина о Фите. Фита – существо, родившеесявканцелярии,питающеесячернилами.Именноего,такого,из- бираютгубернатором.СредилюбимыхзанятийФиты–указы(одиндругого нелепее) и прогулки вокруг собственного монумента. Толстая, расширяя сказку до романа, еще больше усиливает сатирический акцент, добавляя, с одной стороны, внешней уродливости, претенциозности, с другой, – ассоциативных параллелей с реальными политиками не такого уж далекого прошлого. Так с явным намеком звучат фразы Федора Кузьмича о «готовности встретиться с интеллигенцией», желании быть «к народу поближе».
Переход автора к «показу» Федора Кузьмича усиливает восприятие готовности голубчиков к добровольному подчинению. Существенно при этом постоянное присловье «слава ему» безотносительно к действительному отношению. Неприкрытая издевка над добровольностью
28
и искренностью благоговения перед властью звучат в «верноподданических» мыслях героя: «Надо бы сильнее благоговеть, а благоговеется как-то слабо, что ли. Криво как-то. Вот если бы на земле распластаться, на четвереньках, коленки подогнувши, а руки эдак вперед и в стороны разбросамши, а лбом об пол бить – тогда лучше получается. Не зря придумано. Тогда восторг так прямо из тебя и прет, как все равно отрыжка; так бывает, если мочеными хвощами объешься…».
Завершение истории правителя города слишком уж не соответствует кажущемусямасштабуеговласти.Новроманевсеипостроенонанесоответствиях.Крометого,авторвовсехэпизодахподчеркиваетнесилу,а«жалкость» этого персонажа: «Бенедикт крутанул и выволок из-под полки Набольшего Мурзу, долгих лет ему жизни. Тельце чахленькое, а сколько возни было».
Стало уже традицией в современной прозе выводить в качестве центрального героя человека доброго, отзывчивого, но слабого, готового подчиняться обстоятельствам, поднимающегося на протест только в крайних случаях. В изображении Бенедикта особо подчеркнут страх как доминанта его жизненного поведения. Жуткий страх вызывает мифическая (никем не виденная) Кысь. Может быть, еще больший – и тоже только в воображении – санитары. Тем интереснее поворот в судьбе героя. Женившись на Оленьке, он неожиданно для себя входит в семью Главного санитара, а затем и сам начинает исполнять те же функции. Автор разными путями испытывает степень воздействия на сознание героя и возможности его противостояния.
И все же главный герой романа Толстой отнюдь не примитивен. Каким бы «усредненным голубчиком» он ни казался, автор явно его выделяет. Нельзя не обратить внимания на лирические интонации его внутренних монологов, звучащих в общей для стилизованного романа форме, но содержащих подлинные, искренние вопросы к самому себе, к жизни: «…Али богатства алчу? …Али свободы? …Али помереть боюся? …Али куда уйти хочу? …Али вознесся дерзостью до высот своеволия… Охти, охтеньки, а нам, малым да сирым, в ночи на крыльце стоять, вдыхать морозную тьму, выдыхать тьму чуть теплую, переступать с ноги на ногу, задирать личико к далекому небесному Веретену, слушать, как слезы мороженым горошком шуршат…».
Можно попытаться соотнести героя Толстой с центральными персонажами других современных романов, в частности, с Вавиленом Татарским из «Generation „П“» В. Пелевина и Петровичем из «Андеграунда» В. Маканина.
29
Пелевинский герой – образованный, но вполне заурядный человек, активно приспосабливающийся к требованиям жизни по условиям рынка. Ставдеятелемрекламногобизнеса,онпринимаетусловияигры,емуважны уже не творческие моменты, а полученное «кресло» и сегодняшний успех. НесостоятельностькнижныхувлеченийгерояТолстойнастолькоочевидна, что вряд ли можно предположить в качестве авторской задачи ее обнаружение. Страсть к книгам, – показывает автор, – не гарантирует духовной культуры, вполне может сочетаться и с предательством, и с убийством.
Герой Маканина, как и Бенедикт, не противостоит среде, в которой обитает. Он, бесправный житель общаги, где в лучшем случае может претендовать на койку. Но читательский интерес к нему обеспечивается прежде всего способностью и в этих условиях не потерять лицо, сохранить свою индивидуальность. Оба героя не противопоставляют себя другим, хотя и очень хорошо знают цену тем, кто их окружает. Интересно
ито, что Маканин своего героя тоже провел через испытание убийством.
Враскрытии авторского подхода к главному герою «Кыси» особенно важны две сюжетные линии и их финалы. Одна связана с участием Бенедикта в создании памятника Пушкину, другая с его семейными отношениями. Семейное благополучие, несмотря на оцененные героем материальные преимущества, в итоге отвергается. Бенедикта «тошнит канарейками» и он буквально бежит и от Оленьки, и от чад своих Пузыря и Конкордии, а те из окна терема вышвыривают ему (в него) драгоценные книги. Он сам произносит слова о собственной зрелости, о сделанном выборе, выборе в пользу книг. Но искомой книги, «где все сказано», – так и нет, и уже с костра бросает ему Никита Иваныч как приговор: «Азбуку учи».
Толстая, завершая свой роман во время широкомасштабного празднования юбилея Пушкина, видимо, не случайно включила в сюжет эпизоды с памятником. Думаю, что пародийно звучащие в тексте стихи Пушкина (чего стоит хотя бы «академик и герой» в устах Федора Кузьмича и в его адрес) меньше всего работают в плане сатирического изображения всеохватной пушкинианы. Доведено до конкретного смысла (а этим убивается смысл символический) выражение «Пушкин – наше все». И все же принципиально значимо само возникновение у Николая Ивановича идеи создания памятника и привлечение к осуществлению замысла Бенедикта. Уже в обсуждении деталей, в «объяснении» внешности Толстая развивает игру, подобную той, что делал А. Синявский в «Прогулках с Пушкиным». Речь идет не о снижении идеала, а снятии стереотипа восприятия, «хрестоматийного глянца», переключении звучания в другой регистр. Рядом
30