Современный литературный процесс. Ч.2. Учебное пособие

конкретную связь образов с прототипами. Может быть, важнее всего – сама несопоставимость исходных персонажей и вариантов, предложенных Пелевиным. Автор помогает преодолеть инерцию восприятия знакомого. Но задача не ограничивается разрушением стереотипов.

Необычность «привычных» персонажей как бы и читателя погружает

вмистический сон, переживаемый главным героем. Возможность увидеть

вдругом ракурсе события и исторических деятелей, общую атмосферу и индивидуальные настроения позволяет уже не просто соотнести прошлое и современность, не только уловить повторяемость, но и понять, что

втех революционных ситуациях предвещало негативные последствия,

вчем была ошибочность лозунгов и ориентиров. Все это, конечно, игра, своеобразный эксперимент с погружением в «сон». Важно, как с легкой иронией утверждает автор, чтобы было «куда просыпаться».

Разобраться в смысле невероятных смещений и параллелей помогает анализ сопоставлений и соотнесений как главных художественных принципов. Так, в 90-е годы вошло в употребление понятие «шоковой терапии» – его связывали с экономическими реформами Егора Тимуровича Гайдара.В романеПелевина«шоковаятерапия» –методикавоздействияна пациентов сумасшедшего дома врача-исследователя Тимура Тимуровича.

Вопубликованных в 90-е годы художественных и публицистических произведениях, действие в которых происходит во время Гражданской войны (И. Бунина, И. Шмелева, З. Гиппиус и др.), события воспринимаются как «страшный сон», – настолько залиты кровью эти страницы отечественной истории. В книге Пелевина именно в мистическом сне возникают «картинки» из той эпохи – то под воздействием препаратов психиатра, то оживленные тоже мистическим бароном Юнгерном.

Внимательный читатель периодически улавливает совмещение временных пластов. Так, Тимур Тимурович упоминает Набокова – автора «Лолиты», всемирно известного писателя, а в ответ звучит наивный вопрос героя о Набокове-отце, поскольку во время Гражданской войны Набокова-сына в качестве писателя еще не существовало.

Прямые отсылки ко времени советской действительности («среди иллюзий») сделаны явно из сегодняшних дней, когда «мир стал реален и познаваем». Упоминается с иронией и такая примета современности, как «разборка новых русских» – выяснение, кто из них «самый новый». В романе эволюция общества за годы революционных преобразований не привела к просветлению. «Общий вид», открывающийся герою на последних страницах книги, не воодушевляет: «все на одно лицо,

11

одновременно заискивающее и наглое». Все так же производит впечатление «зомби» человек массы, одуревший от масскульта. Сам образ «Просто Марии» взят из современных сериалов. Подобные образы в книге рождены болью, а не смакованием уродств и безобразий, избыток которых без труда обнаруживается в отечестве.

В начале романа читателю предлагаются как вполне реальные эпизоды из прошлого. Он настраивается на восприятие приключений молодого поэта Петра Пустоты, становится свидетелем неожиданной встречи героя с бывшим приятелем, а теперь чекистом, вместе с ним отправляется на квартиру, не думая о возможности предательства, а затем, спасая себя, убивает обезоружившего его однокашника.

Затем читатель без какой-либо «подготовки» переключается на эпизоды в сумасшедшем доме. Они, кстати, дают ключ к установлению действительной последовательности событий и к их трактовке. Все, о чем рассказано в начале повествования, развертывается в воображении героя, подвергнутого определенному воздействию.

Однако нельзя сбиться на акцентировку «больного», «воспаленного», «искаженного» воображения. Классическая литература XIX, да и XX века (вспомним Булгакова) давно приучила российского читателя к тому, что «дурдом» – не лучшее место для отдыха и творчества, но именно там могут произноситься очень точные характеристики особенностей современной жизни, осмысливаться повороты судьбы творческих личностей и тех, кто мыслит нестандартно.

Так и Пелевин, вводя читателя в мир откровений пациентов Тимура Тимуровича, развертывает несколько вполне самостоятельных сюжетов. С «Просто Марией» связан анализ массового сознания: «Все они как бы сливались в один океан сознания, через миллионы глаз глядящий на телеэкран»; «Шварценегер, так же как и она, существо условное и соткан из тысяч русских сознаний».

«Японские» эпизоды Сердюка – проигрывание «другой» жизни, других представлений. На этот раз не западного варианта, как более привычно, а восточного. Подчеркивается различие не материальной стороны жизни, а отношения к ней, реакция на воздействия, давление на психику: «Мы в Японии производим лучшие телевизоры в мире, но это не мешает нам сознавать, что телевизор – это просто маленькое прозрачное окошко в трубе духовного мусоропровода».

Для главного героя воздействие препаратов Тимура Тимуровича делает возможными самые отчаянные «приключения» и само

12

«сотрудничество» с Чапаевым. О том, что эта сюжетная линия главная, можно судить и по названию книги. За всеми рискованными действиями персонажа, как следует из его собственных признаний, стоит поиск истины («золотой удачи»), стремление к «взлету свободной мысли». Это желание толкает его на сцену в «Музыкальной табакерке» как бы для реализации поручения «провести революционную линию», чтото похожее просматривается и в выходе перед публикой уже в роли Чапаевского комиссара. Петр ведь не столько агитирует, сколько для себя определяет – что же происходит, кто такие его слушатели.

Стремление понять мир руководит им и в наиболее непредсказуемой по возможным последствиям «прогулке» между костров с бароном Юнгерном. Во всех эпизодах ясно чувствуется, что перед нами не политический деятель, а поэт. Он не стремится вести за собой, но хочет «мысль разрешить», в своей душе почувствовать уверенность и увидеть «выход». Отсюда и постоянные реплики о «Возвращении» или, наоборот, о «Вечном Невозвращении», о «Внутренней Монголии», которая вовсе не Монголия, а внутренняя «не потому что она внутри Монголии».

В попытках осмысления главным героем событий важно участие «другого», «непривычного» Чапаева. Дело в том, что и само осмысление событий происходит не в их конкретной содержательности, но в самом общем плане. Отсюда и кажущиеся чистой софистикой диалоги по поводу «где», «когда», «зачем», рассуждения о «пустоте». Неоднократно обыгрывается понятие несуществующего места – «нигде»: «Мы находимся нигде просто потому, что нет такого места, про которое можно было бы сказать, что мы в нем находимся. Вот поэтому мы нигде». Если «нигде», то, соответственно, и «никогда». Однако существуют две реальные эпохи, имеющие отношение к событиям и героям в романе: Гражданская война и 90-е годы. Они, как пишет критик И. Роднянская, «рифмуются, сополагаются и отражаются одна в другой». Само их соотнесение

исовмещение и помогает воспринимать «Чапаева» как произведение о России, «которую мы потеряли и продолжаем терять».

Как своеобразная параллель размышлениям главного героя даются беседы «трех лбов» у костра о «вечном кайфе». Один из участников, Володин, – тоже пациент Тимура Тимуровича. В этих разговорах подчеркивается, с одной стороны, неизбежная связь любого русского застолья с политикой, даже если трапезу заменяют наркотики: «Как ты первый раз дури покуришь, так пробьет тебя на государственную думку

ибудет твоему внутреннему президенту внутренний импичмент». Столь

13

характерные для последних лет рассуждения о президентской власти повернуты на собственную личность, самосознание, самоконтроль.

Сдругой стороны, автор озвучивает, прежде всего, мысли героев

оРоссии, хотя они кажутся странными и, может быть, неуместными в такой неестественно возбужденной компании. Произносятся ведь проникновенные слова о собственной ответственности за те безобразия, которые творятся в родной стране: «Может не потому Бог у нас вроде пахана с мигалками, что мы на зоне живем, а наоборот – потому на зоне живем, что Бога себе выбрали вроде кума с сиреной».

Возможность «проснуться» – это выход из игры, преодоление той условности, в которой читатель находится вместе с героем на протяжении повествования.

Не случайно в тексте приводятся примеры анкеты, якобы формально необходимойдляпроверкидееспособностипациентапсихбольницы.Ичитатель убеждается, что не верны все предложенные для выбора варианты ответа. Значит, это еще одна условность. И вслед за тем Тимур Тимурович заявляет, что он не настаивает, что это не важно, он все равно «отпустит» своего подопечного. Все, что можно было получить для исследования особенностей «раздвоения ложной личности», уже от него получено.

Тема научной работы этого необыкновенного доктора – не просто раздвоение сознания, но «раздвоение ложной личности». В то же время осмысливается, казалось бы, противоположный вариант – «объединение» сознаний, – что по сути тоже соответствует уничтожению индивидуальности, личностного начала. Именно сознание становится «площадкой» действия, позволяющей соотносить реальность с фантастикой: «Нереальность происходящего оставалась как бы за скобками моего сознания, сам же вечер был почти обычный».

В каждой группе или паре персонажей выделяются те, кто находится в состоянии страшной маяты, они не могут понять, что с ними происходит. Часто это случается не от избытка алкоголя, а от перерыва в его потреблении. Сознание, привыкшее к одурманиванию, с трудом переносит временное «очищение». Постоянное состояние опьянения, алкогольного или наркотического, трактуется не в бытовом плане. Эпизоды революционных событий (расправы, разгромы) в романе неизменно сопровождаются принятием наркотиков. И Котовский, и его непосредственное окружение, и матросы-братишки всегда появляются с запасом кокаина.

Обращаем внимание на выделение автором (и героем) мгновения, в которое как бы происходит озарение, проясняется то, что пряталось

14

за всевозможными наслоениями стереотипов и штампов: «И этой секунды хватило, чтобы увидеть обман, стоявший за тем, что я всегда принимал за реальность, увидеть простое и глупое устройство вселенной, от знакомства с которой не оставалось ничего, кроме растерянности, досады и некоторого стыда за себя».

Писатель, с одной стороны, дает резко негативную оценку современной реальности, которую «представляют» «свинорылые спекулянты и дорого одетые бляди». С другой, все повествование подчинено стремлению понять суть происходящего, а не «вынести приговор»: «Делать вид, что сомневаешься в реальности мира – самая малодушная форма ухода от этой самой реальности». Эта связь с миром трактуется в определенном смысле и как ответственность за него. Автор устами главного героя формулирует вполне определенно эту зависимость, подчеркивая и временную привязку к гражданской войне, размыв, правда, ее конкретность («какая-то»): «Я вдруг с удивлением понял, что я – часть мира, расположенного на дне этой сточной канавы, где идет какая-то неясная гражданская война...».

Думается, что Пелевин далеко не исчерпал возможности образного моделирования жизни. Его роман «Generаtion „П“» о том свидетельствует. Теперь автор полностью сосредоточен на современности. Условность на этот раз связана с возможностями компьютерной техники, с выявлением «управляемости» как человеческой массы, так и большой политики.

Ориентация на традицию, как и в «Чапаеве», связана не с переосмыслением классических героев, но с самим принципом использования социальной сатиры, включением в повествование о реальных событиях элементов фантастики, вниманием к тем областям внутреннего мира, которые находятся в зоне подсознания.

В «Generation „П“» развивается эксперимент предшествующего романа по исследованию сознания современного человека. В поле зрения на этот раз не столько объект воздействия, сколько те, кто участвует в формировании взглядов и представлений «массы» – создатели рекламы, организаторы политических и любых других агитационных репортажей.

Писатель представляет нам всех участников процесса – заказчиков рекламы, ее создателей и потенциальных потребителей. Наиболее негативная оценка интеллектуальных возможностей дается представителям первой группы – эти люди часто не снисходят до самостоятельной мысли и ни в грош не ставят тех, кого нанимают за себя думать. «Задача простая, – сказал Вовчик. – Напиши мне русскую идею размером примерно страниц на пять. И короткую версию на страницу».

15

Общее у всей этой группы персонажей – связь с криминальным миром, сознание своей власти и непредсказуемость финала. На первый взгляд кажется, что эти герои, а каждый из них успел вовремя занять выгодную нишу на современном рынке, обладают нешуточной силой. Однако по ходу повествования складывается впечатление о марионеточном характере этой силы, ее временности – до прихода на то же место более удачливого, более криминального деятеля.

Не случайно в диалогах персонажей неоднократно возникает мотив денег. Их всесилие подчеркнуто в сентенциях Ханина, одного из «хозяев» рекламы: «Все упирается в деньги – потому что деньги давно уперлись сами в себя, а остальное запрещено»; «И окончательный вывод про заказчика оказывается таким – хоть он и полный кретин, а бизнес у него так идет, что он может пустить в эфир любую байду много-много раз».

Порой вместо утверждения звучит вопрос, высказанный в стремлении понять, почему так, от кого это зависит: «...Потом был коммунизм. А теперь, когда он кончился, никакой такой идеи нет вообще, кроме бабок. Но ведь не могут за бабками стоять просто бабки».

В качестве главного героя опять выступает человек с гуманитарным образованием, но нашедший применение своим интеллектуальным возможностям и творческим способностям в рекламном бизнесе. История карьеры Вавилена Татарского и составляет фабульную канву романа.

Реклама стала для героя источником существования. Именно в этой сфере деятельности раскрывает автор все его личностные качества. Естественно, что наиболее подробно, детально обыгрывается содержательная сторона этих специфических текстов. Пожалуй, самым частотным понятием становится «слоган». Читатель узнает о «муках творчества» при рождении многих из них. Напряженность и чувство ответственности ничуть не зависят от объекта – им может быть пачка сигарет или крупная коммерческая фирма, русская идея или военно-политическая ситуация.

Подчеркнутое «безразличие» рынка к продвигаемым объектам находит отражение опять-таки в принципе сопоставления, в соотнесении несопоставимого. Это касается и авторского повествования, и прямых высказываний героя. Усмешка писателя сочетается порой с самооценкой персонажа: ”Полчаса предельного напряжения всех духовных сил привели только к рождению слогана-дегенерата». В других случаях акцентируется внимание на несоответствии претензий бизнесменов на значительность реальной сущности ими созданного («малое» предприятие с громким названием «Эверест»). В третьих – размах коммерческой

16

деятельности «оттеняется» высказыванием о включении в денежный оборот банков учительских зарплат.

Издевка не только над формой, но и содержанием рекламы видна в неоднократных сравнениях отечественной практики в этой области и западной: «На Западе заказчик рекламы и копирайтер вместе пытались промыть мозги потребителю, а в России задачей копирайтера было законопатить мозги заказчика»; «Сгодившееся для пылесоса в одном полушарии вполне может подойти для стенных часов, тикающих в другом».

Внимание читателя останавливается на вопросе о степени осознанности главным героем того, чему и кому он служит, насколько он свободен в своих действиях и мыслях. Авторская оценка просматривается в сравнениях и характеристиках. Так, в рассказе о первой (испытательной) работе Татарского автор акцентирует «постыдно-поспешную готовность недорого продать все самое высокое в душе».

Рассказывая о последующих шагах профессиональной деятельности героя, автор подчеркивает не столько его неопытность, сколько недостаточное понимание того, что делает. В словах одного из работодателей эта «слабость» вовсе не выглядит недостатком: «С точки зрения его нового нанимателя, Дмитрия Пугина, он и не должен был ничего понимать».

Профессиональноесовершенствованиегероясвязаносовладениемпринципами,усвоением«уроков»тех,ктоозабоченнепродвижениемконкретных товаров,ноудовлетворениемзапросовзаказчика:«Мыстобойберемизагодя– понимаешь – загодя подготавливаем болванки для всех серьезных брэндов».

Главный герой на глазах читателя отказывается от последних иллюзий о возможности творчества в его новой сфере деятельности: «Работа, которая приносила основные деньги, была скучна, тягостна и даже, пожалуй, позорна»; «Надо было быть клиническим идиотом, чтобы сохранить способность проецировать свою тоску по несбыточному на эти стопроцентные торговые штампы».

Однако Татарский все же не только исполнитель чужой воли. Пусть от него не требуется осмысления истории, но определенная «философская» база все же нужна. Он ведь сочиняет не только «слоганы», но и концепцию каждого рекламного текста. Автор дает ехидное определение того, что это такое: «Концепция – произведение довольно парадоксального жанра: разработчик как бы объяснял очень богатым людям, как им жить дальше, и просил дать ему за это немного денег».

Объяснения касаются не только путей удовлетворения заказчика, но и самого принципа работы со словом, не требующего углубления

17

смысла. Скорее речь идет о почти цирковой эквилибристике, посвоему трудной, но слово в ней используется как бутафорский предмет: «Понял – никогда так словами манипулировать не научусь. Смысла никакого, но пробирает так, что сразу все понимаешь. То есть понимаешь не то, что человек сказать хочет, потому что он ничего сказать на самом деле не хочет, а про жизнь все понимаешь».

В авторском восприятии центрального персонажа, как уже отмечалось, проскальзывают оценочные характеристики. С одной стороны, он выступает представителем молодого поколения, переживающего неудовлетворенность собой, свою невостребованность: «Татарский знал, что тоже не востребован эпохой, но успел сжиться с этим знанием и даже находил в нем какую-то горькую сладость». Но, видимо, писатель не столько хочет вызвать сочувствие к герою, сколько переключает внимание на его ответственность за собственную судьбу.

Уже в самом начале звучит как бы между прочим, что Татарский «совершенно ничего не знает про мир, который успел возникнуть за несколько последних лет». Первые «сдвиги» мысли обнаруживают в герое аналитический ум, но не возвышают его над средним уровнем обывателя: он «заметил, что думать стало сложно и даже опасно, потому что его мысли обрели такую свободу и силу, что он больше не мог их контролировать».

Для «раскрепощения» людей типа Татарского оказывается необходим стимулятор вроде мухоморов (вариант наркотиков в «Чапаеве»). Автор не скупится на изощренные образы и сравнения при изображении «зашевелившихся» мыслей героя: «И мысли в его голове, как грузовики со стройматериалами, понеслись в сторону этого Вавилона, делая его все вещественнее и вещественнее». Однако эти эпизоды нужны автору отнюдь не для снижения образа или его приобщения к определенной категории людей. Скорее всего их стоит воспринимать как развитие знакомого по «Чапаеву» принципа соотнесения внутреннего и внешнего, реального и существующего в воображении персонажей. «Даже при искреннем желании обмануться, почти невозможно было поверить в соответствие продаваемого внешнего подразумеваемому внутреннему».

Вместе с тем, читатель все время замечает дистанцию между героем и автором, коррекцию по поводу мнимого высвобождения интеллектуаль- но-творческого начала: «Ему казалось, что он понимает их смысл на очень глубоком уровне, и, хотя он вряд ли смог бы объяснить его кому-нибудь другому, этот смысл, несомненно, требовал перелезть через забор...».

18

Геройизображенотнюдьне«жертвой»переходногопериода.Да,онодин изтех,ктовынужденпродаватьсвойум.Однакосредилюдейегопрофессии, оказавшихся в подобных условиях, есть и более талантливые, например, Эдик Бло: «На Москву было, наверное, сотни две-три таких Эдиков, универсалов, придушенных бытовым чадом и обремененных детьми».

В то же время писатель дает герою возможность подняться до критической самооценки. Достаточно наивные его высказывания о счастье завершаются трезвым выводом о незнании путей к нему: «Я просто хочу быть счастливым, а у меня никак не получается. Может, так мне и надо. Я ведь ничего больше не умею, кроме как писать плохие слоганы».

На последнем (верхнем) этапе рекламной карьеры героя выясняется, что он вполне усвоил уроки своих учителей и начальников и вовсе не собирается посягать на «основы». Как доказательство тому – брошенные мимоходом инструкции секретарше. Среди них и такая: «И ты, Аллочка, запомни – когда я чего говорю, ты не спрашиваешь „почему“, а берешь на карандашик». Хорошо к этому времени разобравшись в требованиях рынка, Татарский, получив свой шанс, готов его использовать.

Претерпела некоторые изменения по сравнению с «Чапаевым» тема массового сознания. Уже в том романе был намечен мотив телевизионного коллективного гипноза. И. Роднянская в обобщающей и полемической статье о Пелевине отмечает, что писатель оригинален не только в трактовке путей, но и в понимании результатов воздействия на массовое сознание. В его книге, отмечает критик, «через феноменологические операции с телевизором удается вывести привычную критику общества потребления на финишную прямую».

Уже не идет речь о страшном оперативном вмешательстве – хирургическом и химическом зомбировании инакомыслящих, как у Замятина, как у самого Пелевина в клинике у Тимура Тимуровича. Эти средства оказываются просто не нужными. Акцент делается на безобидном, но отнюдь не менее действенном воздействии телевидения. Как пишет в той же статье Роднянская, «Пелевин с кривой усмешкой объявил, что уже „случилось страшное“ – телевизионный зритель стал полностью управляемым, „переключаемым“ с программы на программу человеком».

Начав с «раскручивания» идеи всесилия денег, в которые «все упирается», проведя героя и читателя через сакраментальные вопросы «кого и куда» вовлекает реклама и «кто и куда» вовлекает ее создателей, писатель заставляет задуматься над всеохватностью жизненных проблем, проходящих через телеэкран.

19

Остались в далеком прошлом первые шаги Татарского, когда он «крутился» вокруг сигарет разных фирм. Теперь он оказывается посвященным «в святая святых». Гротескное преувеличение в этих эпизодах не уводит от реальности. Как некая «тайна» выясняется, что разыгрываемые перед миллионами зрителей политические баталии, дискуссии самых высокопоставленных личностей, – все это «оцифровано» и просчитано, заранее подготовлено и проиграно талантливыми создателями «кукол».

Сгорьким сарказмом звучит в одном из таких «диалогов» фраза

освоеобразии нашего времени, когда «люди узнают о том, что они думают, по телевизору».

Столь же грустным выглядит и вывод одного из телевизионщиков

онеобходимости «изменения курса»: «Не туда мы идем. Нам не долдонов этих надо оцифровывать, а новых политиков делать, нормальных, молодых. С нуля разрабатывать».

Не случайно в конце повествования вопрос ставится уже не только об оболванивании потребителей массовых телепередач, но и об обратной связи, возможности обратного воздействия, эффекте резонанса: «Когда они читают свой текст, им прямо в глаза смотрит несколько миллионов человек, как правило, очень злых и недовольных жизнью. Ты только вдумайся, какой возникает комулятивный эффект, когда столько обманутых сознаний встречается в одну секунду в одной и той же точке... А когда столько людей смотрит в эту коробку и видит одно и то же, представляешь, какой резонанс возникает в ноосфере».

Такой неожиданный поворот художественного исследования тоже подчеркивает своеобразие книги Пелевина, дает намек на возможность разрыва замкнутого круга.

Тексты

Пелевин В. Вести из Непала // Пелевин В. Желтая стрела. М. : Вагриус, 1998 ; Generation «П». М. : Вагриус, 1999 ; Омон Ра // Пелевин В. Жизнь насекомых. М. : Вагриус, 1997 ; Чапаев и Пустота. М. : Вагриус, 1996.

Литература

Генис А. Беседа десятая: Поле чудес. Виктор Пелевин // Звезда. 1997. № 12. С. 230–233.

Каспэ И. Низкий обман или высокая реальность // Новое литературное обозрение. 2005. № 1 (71).

Корнев С. Столкновение пустот // Новое литературное обозрение. 1997. – № 28. С. 244–259.

20