Российско-китайские отношения (XVII–XXI вв.). Учебно-методическое пособие

передать царскую грамоту китайскому императору через посредников и выполнить обряд коутоу (трехкратное коленопреклонение и девятикратное челобитие), настаивая на личной встрече. В итоге Байкова выслали из Китая, вернув ему все привезенные дворянином подарки.

В то же самое время у Степанова начались проблемы с продовольствием, т. к. китайцы запретили даурам селиться и сеять хлеб вблизи Амура. В марте 1655 г. император прислал десятитысячное войско, но оно не смогло взять казачий острог. Китайцы ушли, однако заставили уйти и местное население; собирать ясак и продовольствие стало совсем не с кого, у казаков начался голод. Летом 1658 г. китайская флотилия атаковала казацкие лодки на Амуре, Степанов и еще 200 казаков погибли, китайцы захватили весь собранный ими ясак.

К этому времени в верховьях Амура казаки стали заселять брошенные даурами крепости Нерчинск и Албазин, используя их как базы для сбора ясака. Грамотой царя Алексея Михайловича вокруг Нерчинского острога было создано Нерчинское воеводство. Случались переходы на русскую сторону подданных императора, обиженных решениями китайских судов. Это вынудило теперь и китайскую сторону искать переговоров.

В 1670 г. четверо казаков отправились в Пекин и привезли оттуда для царя Алексея Михайловича грамоту императора, в которой предлагалось жить в мире и радости. Восприняв грамоту как приглашение к полноценному диалогу, Алексей Михайлович в 1675 г. отправил в Пекин переводчика посольского приказа Николая Спафария, который прибыл в Китай в мае 1676 г. Императором Китая в это время был Канси, четвертый из маньчжурской династии Цин, но лишь второй из этой династии, кто контролировал весь Китай. Канси боролся с экспансией португальцев и голландцев на юго-востоке своих владений, с джунгарами – на западе. Начинать полномасштабную войну с русскими на севере (Канси опасался союза русских и джунгар) было совершенно не в его интересах, однако и сохранить формальное величие империи было необходимо.

Сам Спафарий (выходец из Молдавии, настоящее имя – Николае Милеску-Спетару), получив царское задание, серьезно занялся китайским вопросом и вел подробные записки о своем путешествии ко двору императора Канси. Спафарий, как и ранее Байков, столкнулся с изощренным китайским церемониалом, в частности с требованием передать царскую грамоту еще до приема у императора.

11

Как и Байков, Спафарий отказался, тогда китайцы привели к Спафарию иезуита-голландца Ф. Вербиста, который перевел царскую грамоту на латынь и в таком виде представил императору Канси. Иезуит также предостерег Спафария: «…китайцы – варвары, и никакому послу чести не дают; подарки, которые присылаются к ним от других государей называют и пишут данью, и в грамотах своих отвечают будто господин к слуге, говорят что все люди на свете видят одним глазом и только китайцы двумя». Иезуиты в итоге стали посредниками в общении между русским послом и китайским императором, когда посла все-таки допустили во дворец.

Спафарий прожил в Пекине все лето, страдая от жары и тщетно пытаясь добиться уважительных формулировок в грамоте Канси к Алексею Михайловичу. Китайские чиновники в итоге выпустили Спафария с тремя предварительными условиями для ведения дальнейших переговоров: вернуть сбежавшего к русским тунгусского князя Гантемира, в дальнейших переговорах признавать китайского императора старшим правителем, прекратить казачьи набеги на пограничье. Без соблюдения этих условий китайцы отказывались вести торговлю и политические контакты. Опытный дипломат Спафарий вернулся в Москву, будучи крайне нелестного мнения о китайцах: «таких лукавых людей на всем свете нет, и нигде не найдешь таких воров…». Сами китайцы остались о Спафарии не лучшего мнения: «...когда был у богдыхана русский посланник Николай Спафари и богдыхан спросил его, учился ли он астрономии, то он отвечал, что учился; когда же богдыхан спросил об одной звезде, которая называется Золотой Гвоздь, то Спафари отвечал очень грубо: «Я на небе не бывал и имен звездам не знаю».

В том же 1676 году царь Алексей Михайлович умер, и вернувшийся Спафарий впал в немилость, был обвинен в чернокнижничестве заодно с боярином Артамоном Матвеевым, отстранен от дел; его посольство было расценено как неудачное.

Русские тем временем продолжали переселяться в Приамурье, и в 1682 г. было основано Албазинское воеводство. Казаки ставили городки по Амуру, ходили на промыслы, брали ясак с местных племен. Китайцы посылали к албазинскому воеводе Алексею Толбузину грамоты с требованиями покинуть Албазин и по Амуру вниз не ходить, но русские эти послания игнорировали. Летом 1685 г. под Албазином появилось большое китайское войско; Толбузин, не имея возможностей вести оборону, сдался и был со всеми людьми был отпущен. Китайцы тоже ушли, не убрав посеянного русскими

12

хлеба; чтоб снять его, нерчинский воевода Власов отправил Толбузина с отрядом назад. Тот собрал урожай, укрепил старый Албазин и, к великому удивлению китайцев, снова засел там со своими людьми.

Летом 1686 г. к Албазину подступила пятитысячная китайская армия с сорока пушками. Защитников было в пять раз меньше. Началась многомесячная осада Албазина, в ходе которой обе стороны понесли большие потери. К концу 1686 г. в гарнизоне осталось около сотни бойцов, сам Толбузин погиб, но, тем не менее, Албазин держался. Тем временем из Москвы для разрешения ситуации был отправлен окольничий Федор Головин с войском, но также и с полномочиями великого посла. Узнав о приезде Головина, Канси велел прекратить осаду Албазина. Маньчжурские войска перестали штурмовать город и несколько ослабили кольцо осады, позволяя перемещаться переговорщикам. В мае 1687 г. маньчжуры отошли от Албазина на 3-4 версты и встали лагерем. Теперь судьба русских поселений должна была решиться за столом переговоров. К этому моменту потери маньчжур достигали 2 500 человек, в Албазине из первоначального тысячного гарнизона в живых осталось 20 казаков, однако к ним подошли небольшие подкрепления, и гарнизон был готов к дальнейшим боям.

Еще в октябре 1686 г. Головин получил из Москвы инструкции по ведению переговоров с китайцами, смысл которых сводился к необходимости заключения мира, даже если это потребует уступок и дачи взяток китайской стороне. Переговоры проходили в поле возле Нерчинска, т. е. на территории, которую русские считали своей. Головин добрался туда только к августу 1689 г. Для переговоров разбиты были шатры в поле; как и в случае с посольством Спафария, посредниками между русскими и китайцами выступили иезуиты: испанец Перейра и француз Жербильон, сами переговоры велись на латинском языке. Обе стороны обменялись претензиями: Головин винил китайцев, что те вместо попыток урегулировать пограничные инциденты сразу начали вести военные действия (что было не совсем так, началу военных действий предшествовала целая серия грамот от Канси русским властям). Китайцы в свою очередь объявили, что все земли к востоку от Байкала всегда принадлежали им, в том числе все Приамурье. В какой-то момент Головин заподозрил посредников в неверном переводе своих слов и решился для пущего успеха переговоров подкупить иезуитов.

13

Обе стороны в итоге были готовы идти на уступки, обе хотели избежать большой войны, но в то же время стремились сохранить престиж своего монарха. Как следствие, переговоры затянулись, китайцы делали вид, что возвращаются домой, разочарованные позицией Головина. Затем вблизи Нерчинска появилось трехтысячное китайское войско, на сторону китайцев стали переходить местные бурятские племена. Держать осаду в Нерчинске Головину было невозможно, т. к. укрепления подгнили, а численностью русские сильно уступали китайцам и их союзникам.

После серии мелких стычек Головин решился на заключение договора, мотивируя уступки так: «...видя китайских послов многое упорство, измену бурят и онкот; боясь, чтоб по их примеру не изменили и тунгусы и не разорили бы, по согласию с китайцами, всей Даурской земли, не побрали бы всех ясачных иноземцев, кочующих у Байкальского моря; усмотря совершенно склонность китайских послов к войне, слыша от промышленных и служилых людей даурских острожков, что между Албазином и рекою Горбицею мало годных земель к поселению, а промыслов соболиных и других никогда в тех местах не бывало; желая рудокопное место, где сыскана серебряная руда, удерживать в царской стороне, также соленое озеро и многие пашенные места на той стороне реки Аргуни…». Головин согласился определить границей реку Горбицу, а город Албазин снести, чтобы на этом месте не было никогда ни русского, ни китайского поселения. Правый берег реки Шилки считался русским, левый – китайским. Таким образом, весь бассейн Амура, Сахалин и Приморье остались за Китаем, но от изначальных претензий на земли к востоку от Байкала, в т. ч. Камчатку и пр., китайцы отказались, официально объясняя это холодным климатом, делающим данные земли непригодными для проживания.

Русские отошли к истокам Амура, но сохранили Нерчинск и прочие поселения как базу для дальнейших действий. Русские купцы получили право доступа в Китай. Характерно, что обе стороны изначально считали договор невыгодным, но уже пару веков спустя, на фоне колониальной политики европейских держав, Нерчинский договор стал восприниматься в Китае как справедливый и взаимовыгодный. Для России принципиально важно было, что китайский император адресуется к российскому царю не как к даннику, а как к другому монарху. Обе стороны обязались выдавать преступников и поддерживать приграничную торговлю.

14

Для Китая данный договор был беспрецедентен, и факт его заключения говорит о государственной мудрости императора Канси, предугадавшего дальнейшее усиление России, что при наличии огромной сухопутной границы требовало взвешенных подходов к северному соседу. В приведенной выше цитате Канси ставит в один ряд русских, голландцев и испанцев, что было явным преувеличением в конце XVII в., но в течение следующих ста лет Российская империя сравняется и даже обгонит две вышеназванные державы по военнополитической мощи.

Посольство Головина отправилось в путь, когда в Москве правила царевна Софья; вернулся он уже при Петре I. Внешняя политика Петра, как известно, была преимущественно ориентирована на Запад, но знаменитая любознательность царя толкала того на экспедиции и в других направлениях. В 1692 году в Китай отправился послом Елизарий Избрант, датчанин по происхождению. В Пекине у него возникла традиционная проблема с вручением грамот: Избрант по европейским обычаям хотел вручить ее непосредственно монарху, китайские чиновники силой отобрали грамоту еще до всякой аудиенции. Далее неприятности продолжились: грамота была объявлена оскорбительной, т. к. имя Петра было написано прежде имени китайского императора. Избранту вернули привезенные тем подарки; тем не менее, он был допущен до императора, исполнив при этом обряд коутоу.

Император Канси («обличием мунгальским, усы немалые, борода небольшая, черная») поил Избранта горячим вином и интересовался расстоянием от Москвы до европейских столиц. Перед Избрантом же в Москве был поставлен набор задач, которые после истории с грамотой и подарками представлялись совершенно невыполнимыми. «Избранту было наказано требовать от китайского правительства, чтоб выданы были изменники из сибирских инородцев, освобождены были русские пленники; чтоб богдыхан приказал высылать в Москву серебра доброго пуд по тысяче и больше с своими купчинами, которые покупали бы всякие русские и немецкие товары, какие будут им годны; чтоб приказал высылать дорогие камни, пряные зелья и всякие коренья, которые в Китайском государстве водятся; приказал своим китайцам приезжать в Российское государство со всякими товарами; приказал в Китайском государстве дать место под церковь, которая будет выстроена царскою казною».

15

Ничего из этого Избранту достичь не удалось; заплатив традиционную взятку посредникам-иезуитам, он лишь выяснил, что китайцы воевать в ближайшее время не собираются.

1.3. Развитие русско-китайских отношений в XVIII веке

Почти 30 лет спустя, в 1719 году Петр I отправил чрезвычайным посланником в Китай капитана лейб-гвардии Преображенского полка Льва Измайлова. К этому времени Петр победоносно завершал Северную войну, реформировал русскую армию, строил флот, модернизировал экономику и в целом выводил страну на качественно новый уровень. Известия об этом явно дошли и до императорского двора в Пекине: Измайлов был принят гораздо с большим почетом, нежели его предшественники. Российская сторона тоже сделала определенные выводы из истории предыдущих переговоров: в грамоте Петра значился титул только императора, сам же Петр свои титулы не упоминал. Китайцы в свою очередь не требовали, чтобы посол отдал оригинал грамоты, довольствуясь латинским переводом; более того, Канси заявил, что ради дружественного русского царя Петра преступает древние законы и принимает грамоту непосредственно из рук посла. Иезуиты традиционно выполняли роль посредников, получая за это от русских подарки. Но от коленопреклонения Измайлов освобожден не был.

На втором, менее официальном приеме Канси (находившийся к тому времени на престоле почти 60 лет) изложил Измайлову своего рода концепцию русско-китайских отношений: «…царское величество – такой великий и славный монарх, владение имеет большое, и слышал я, что изволит ходить против неприятеля своего на кораблях, а море – махина великая, и бывают на том море волны огромные, и оттого бывает страх немалый; так чтоб изволил свое здоровье хранить, потому что есть у него добрые воины и верные слуги, и изволил бы их посылать, а сам был бы в покое, ибо я желаю быть с его величеством в великой дружбе; не в указ говорю, чтоб неприятелям своим не противился, но жалея об особе его величества. Хотя из России уходят в нашу сторону человек по 20 и по 30, также из моих владений в Россию, но от таких бездельников дружба наша никогда не повредится. Из-за чего нам ссориться? Россия – государство холодное и дальнее: если б я послал свои войска, то все померзли бы, и хотя бы чем-нибудь и завладели, то какая в том прибыль? А наша сторона жаркая, и если императорское величество

16

пошлет против меня свои войска, то могут напрасно помереть, потому что к жару непривычны, и хотя бы и завладели чем-нибудь – невеликая прибыль, потому что в обоих государствах земли множество».

Но если общая позиция императора отличалась благожелательностью, то в решении конкретных вопросов двусторонних отношений Измайлов наткнулся на непробиваемую стену китайской бюрократии. Посол добивался свободной и беспошлинной торговли, требовал, чтобы русские купцы в Пекине могли иметь свою церковь, чтобы в Китае было постоянное русское дипломатическое присутствие в лице генерального консула в Пекине и вице-консулов в других городах, как это принято в Европе. В ответ от чиновников слышалось: «У нашего государя торгов никаких нет, а вы купечество свое высоко ставите; мы купеческими делами пренебрегаем, у нас ими занимаются самые убогие люди и слуги, и пользы нам от вашей торговли никакой нет, товаров русских у нас много, хотя бы ваши люди и не возили, и в провожании ваших купцов нам убыток». Похожие фразы употреблял в середине XVI в. Иван Грозный в переписке с английской королевой Елизаветой I: Грозный попрекал королеву, что та слишком высоко ставит торговые дела и торговцев. За прошедшие с тех пор 200 лет в России осознали важность торговли, мышление же китайских чиновников оставалось в глубоком средневековье.

В конце концов китайцы воспользовались побегом 700 монголов на русскую сторону как поводом для прекращения переговоров до возвращения беглецов. Измайлов уехал, но оставил в Китае в качестве торгового агента Ивана (Лоренца) Ланга – шведского военнопленного, поступившего на русскую государственную службу. Китайцы через пару лет выпроводили и Ланга, притесняли русских купцов, повторяя, что у них торговля считается делом малопочтенным и для нее не стоит русскому агенту жить в Пекине. Епископа Иннокентия Кульчицкого, назначенного в 1720 г. для руководства православной миссией в Пекине, не пустили через границу.

После смерти императора Канси его преемник Инчжень предложил провести переговоры, и для решения накопившихся вопросов в 1725 г. в Китай отправился граф С.Л. ВладиславичРагузинский (серб по происхождению), который вскоре выяснил, что камнем преткновения в двусторонних отношениях являются вопрос о возвращении беглых и вопрос о разметке границ на местности

17

(т. к. Нерчинский договор определял границы лишь в самом общем виде, а речь шла о расстояниях в тысячи километров). Рагузинский пытался найти в Сибири списки перебежчиков, чтобы было о чем говорить с китайцами, но списков не нашлось; не нашлось и толковых карт, поэтому Рагузинский сам отправил геодезистов исследовать местность.

Проехав всю Сибирь и оказавшись у китайской границы, Рагузинский писал: «Сибирская провинция… не губерния, но империя, всякими обильными местами и плодами украшена… такого преславного угодья на свете нет, только очень запустела за многими причинами, особенно от превеликого расстояния, от малолюдства, глупости прежних управителей и непорядков пограничных». Рагузинский не слишком высоко оценил китайскую военную мощь и, следовательно, исходящую от них военную угрозу, но в вопросах торговли китайские чиновники по-прежнему придерживались мнения, что это больше нужно России, чем им, и вели себя соответственно.

Как и в случае с Измайловым, посольство Рагузинского встретило формально уважительный прием у императора и враждебное отношение высших чиновников, которым император поручил ведение переговоров. Китайская сторона по сути настаивала на пересмотре Нерчинского договора, объявляя земли до Тобольска, Байкала и Ангары монгольскими, а следовательно китайскими, т. к. «монголы всегда были подданными императоров». Послы около полугода жили практически под арестом, от них добивались территориальных уступок, Рагузинский же стоял на своем, показывая, что готов довести дело до войны, но от прежних условий не отказаться. Император в итоге отправил Рагузинского и трех китайских министров договариваться непосредственно на границе.

Позже, вернувшись в Россию, посол дал нелицеприятные оценки своим китайским партнерам: «…они войны сильно боятся, но от гордости и лукавства не отступают; а такого непостоянства от рождения моего я ни в каком народе не видал, воистину никакого резону человеческого не имеют, кроме трусости, и если б граница вашего императорского величества была в добром порядке, то все б можно делать по-своему; но, видя границу отворену и всю Сибирь без единой крепости и видя, что русские часто к ним посольство посылают, китайцы пуще гордятся, и, что ни делают, все из боязни войны, а не от любви… (император) государство свое притесняет и уже несколько тысяч людей казнил, а несколько миллионов ограбил; из двадцати четырех его братьев только трое пользуются его

18

доверием, прочие же одни казнены, а другие находятся в жестоком заключении; в народе нет ни крепости, ни разума, ни храбрости, только многолюдство и чрезмерное богатство, и как Китай начался, столько золота и серебра в казне не было, как теперь, а народ помирает с голоду; народ малодушный, как жиды; хан тешится сребролюбием и домашними чрезмерными забавами, никто из министров не смеет говорить правду...».

Подобно своим предшественникам, Рагузинский завел тайное общение с придворными иезуитами, и те, в свою очередь, свели его с чиновниками, которые за взятку могли предоставить ценную информацию. 20 августа 1727 года был заключен Буринский трактат, ставший основой российско-китайского договора, вошедшего в историю под именем Кяхтинского (21 октября 1727 г.). Обе стороны оставались в прежних границах, на речке Кяхте ставилось караульное строение Российской империи; с южной стороны на сопке Орогойте – караульный знак Срединной империи; между этими пограничными постами должна была происходить приграничная беспошлинная торговля. Также из России раз в три года отправлялся торговый караван в Пекин. Обе стороны обязались отправить комиссаров для определения границы, которую «проводить между русскими и монгольскими караулами и маяками: если вблизи владения русских или монгольских людей находятся какие-нибудь сопки, хребты и реки, то их причесть за границу, а где сопок, хребтов и рек нет, прилегли степи, то разделить посредине поровну от обоих владений». Снималась проблема с титулованием императоров в грамотах, т. к. было решено, что дальнейшая переписка будет вестись от имени Сената (в России) и Трибунала внешних сношений (Лифаньюань, в Китае).

Донося об этом уже императору Петру II в 1728 г., Рагузинский писал: «Могу ваше императорское величество поздравить с подтверждением дружбы и обновлением вечного мира с Китайскою империею, с установлением торговли и разведением границы к немалой пользе для Российской империи и неизреченной радости пограничных обывателей, в чем мне помогал бог, счастие вашего величества и следующие причины: во-первых, я был отправлен с поздравлением нового богдыхана со вступлением на престол, что было ему чрезвычайно приятно, и он велел меня принять в Пекине, иначе я бы в этом городе не был и ни одного бы дела не окончил. Во-вторых, в бытность мою в Сибири приискал я на китайцев с русской стороны большие претензии, которые дали мне возможность

19

держаться твердо в Пекине; всегда я им на одно слово отвечал двумя

игрозил войною, хотя и не явно; я представлял им, что Россия сносила их обиды до настоящего времени, потому что вела три войны

– шведскую, турецкую и персидскую, которые все кончила чрезвычайно для себя выгодно: теперь же, не имея ни с кем войны, послала меня к ним искать дружбы и удовлетворения. В-третьих, чрез подарки, посредством отцов иезуитов, сыскал я в Пекине доброжелательных людей, которые хотя мне помочь не могли, однако посредством тайной переписки открывали мне многие замыслы, лукавства и намерения китайских министров; больше всех я обязан названному мною в прежнем донесении тайному советнику (по их – алегода) Маси, которому я послал с караваном в подарок мягкой рухляди на 1000 рублей, а посреднику патеру Парени – на сто рублей. В-четвертых, на границе труднее всего было мне спорить с одним из китайских министров, дядею богдыхана Лонготою, и вдруг в полночь 8 августа приехали из Пекина офицеры и этого гордого Лонготу взяли

иотвезли в столицу под крепким караулом, оставшиеся же два министра были гораздо умереннее; кроме того, сблизился я с одним старым тайшою, или князьком, монгольским, который пользуется большим уважением между китайцами, он меня во всем предостерегал и уведомлял о поступках и замыслах китайских министров, и, о чем они днем с ним советовались, о том ночью давал он мне знать чрез своего свойственника; за это я его наградил и обещал давать ежегодно по двадцати рублей до самой его смерти, а долго он не проживет, потому что ему за 70 лет. В-пятых, прибытие тобольского гарнизонного полка на границу, закрытие некоторых городов и мест палисадами, построение новой крепости на Чикойской стрелке, верность ясачных иноземцев, бывших в добром вооружении со мною на границе, более всего помогли заключению выгодного договора».

Если для пекинских чиновников торговля была делом незначительным, то пограничные жители с удовольствием меняли китайские шелка, фарфор, чай и хлопок на русские меха. Русской православной церкви официально было разрешено держать миссию в Пекине, но Рагузинский наслушался от иезуитов про антихристианские репрессии в Китае (конфликт Канси и представителей Ватикана в 1706–1708 гг. привел к изгнанию части католических миссионеров) и рекомендовал священникам минимизировать свое присутствие: в миссию изначально прибыло лишь два человека, целью которых было не распространение

20