Приваловские миллионы

–О, это пустяки. Все мужчины обыкновенно так говорят, а потом преспокойнейшим образом и женятся. Вы не думайте, что я хотела что-нибудь выпытать о вас, – нет, я от души радуюсь вашему счастью, и только. Обыкновенно завидуют тому, чего самим недостает, – так и я… Муж от меня бежит и развлекается на стороне, а мне остается только радоваться чужому счастью.

–Вы ошибаетесь, Антонида Ивановна, уверяю вас. Есть обстоятельства, которые… Одним словом, я никогда не женюсь.

Антонида Ивановна долгим, внимательным взглядом посмотрела на Привалова, но ничего не отвечала и только плотнее – вместе с шеей – укуталась в свой платок. Привалов еще никогда не видел Половодову такой красивой. В его ушах еще стояла давешняя песня, а тут этот странный тон разговора… Привалов почувствовал себя как-то жутко хорошо около Антониды Ивановны и с особенным удовольствием испытывал на себе теплоту ее пристального ленивого взгляда. Невольная грусть, которая слышалась в ее разговоре, отвечала невеселому настроению Привалова, и он горячо пожал Антониде Ивановне на прощанье руку.

Вечером этого дня, когда Антонида Ивановна вошла

вспальню своей maman, она имела самый утомленный и жалкий вид. Тяжело опустившись на ближайший стул, она с заметным усилием едва могла проговорить:

–Бревно этот ваш Привалов, и больше ничего. Агриппина Филипьевна пытливо и вопросительно по-

смотрела на дочь, а потом спокойно ответила:

– Нужно иметь терпение, мой друг…

251

–Александр был здесь?

–Был. Представь себе: захватил с собой Оскара,

ивместе отправились к Ляховскому. Оказывается, что это уже не первый их визит туда.

–Решительно ничего не понимаю, maman…

–И я тоже; но все-таки согласись, что очень и очень странно. Что может делать этот идиот Оскар у Ляховского?

Почтенная дама только пожала плечами и сделала презрительную гримасу.

XVIII

В последнее время Надежда Васильевна часто бывала у Ляховских; Привалов встречался с ней там, когда

всвободное от занятий время с Ляховским заходил на половину Зоси. Там собиралось шумное молодое общество, к которому примкнул и дядюшка Оскар Филипыч, необыкновенно смешно рассказывавший самые невинные анекдоты.

–Мы вас все будем называть дядюшкой, Оскар Филипыч, – говорила Зося.

–И отлично… – соглашался дядюшка. – Я буду очень любить такую племянницу, как вы.

Дядюшка в качестве любезника старой школы почтительно целовал каждый раз руку Зоси и забавно шаркал ножкой. Половодов служил коноводом и был неистощим

визобретении маленьких летних удовольствий: то устраивал ночное катанье на лодках по Узловке, то маленький

252

пикник куда-нибудь в окрестности, то иллюминовал старый приваловский сад, то садился за рояль и начинал играть вальсы Штрауса, под которые кружилась молодежь в высоких залах приваловского дома. Виктор Васильич был правой рукой Половодова и слушался, как собака, каждого его движения. Особенно смешил всех дядюшка, который боялся лошадей и воды и так забавно танцевал вальс в два па, как его танцуют только старики.

Это шумное веселье было неожиданно прервано появлением нового лица. Однажды, когда Привалов занимался с Ляховским в его кабинете, старик, быстро сдвинув очки на лоб, проговорил:

–Вы видели Лоскутова? Максима Лоскутова?

–Нет…

–Ну, так вы, батенька, ничего не видели; это unicus1

всвоем роде… Да, да. Наш доктор отыскал его… Замечательная голова: философ, ученый, поэт – все, что хотите, черт его знает, чего он только не учил и чего не знает! В высшей степени талантливая натура. И очень благодарен доктору за этот подарок.

Привалов рассмеялся.

–Чего вы смеетесь? Конечно, подарок, а то как же? Мы, сидя в Узле, совсем заплесневели, а тут вдруг является совершенно свежий человек, с громадной эрудицией, с оригинальным складом ума, с замечательным даром слова… Вы только послушайте, как Лоскутов говорит…

Ляховский сделал кислое лицо и как-то по-жидовски расставил руки.

1 Unicus (лат.) – редкий экземпляр.

253

–Для нас этот Лоскутов просто находка, – продолжал развивать свою мысль Ляховский. – Наши барышни, если разобрать хорошенько, в сущности, и людей никаких не видали, а тут смотри, учись и стыдись за свою глупость. Хе-хе… Посмотрели бы вы, как они притихнут, когда Лоскутов бывает здесь: тише воды, ниже травы. И понятно: какие-нибудь провинциальные курочки, этакие цыплятки – и вдруг настоящий орел… Да вы только посмотрите на него: настоящая Азия, фаталист и немного мистик.

–Вы так много насказали про Лоскутова, Игнатий Львович, что я даже немного начинаю бояться его, – пошутил Привалов.

–Я сам его боюсь… Да…

Старик поднялся со своего кресла, на цыпочках подбежал притворить двери кабинета, еще раз огляделся кругом и, наклонившись к самому уху Привалова, шепотом говорил:

–Лоскутов был в чем-то замешан… Понимаете – замешан в одной старой, но довольно громкой истории!.. Да… Был в административной ссылке, потом объехал всю Россию и теперь гостит у нас. Он открыл свой прииск на Урале и работает довольно счастливо… О, если бы такой человек только захотел разбогатеть, ему это решительно ничего не стоит.

–А сам-то по себе кто такой этот Лоскутов?

–Да бог его знает… Он, кажется, служил в военной службе раньше… Я иногда, право, боюсь за моих девочек: молодо-зелено, как раз и головка закружится, только доктор все успокаивает… Доктор прав: самая страшная опасность та, которая подкрадывается к вам темной

254

ночью, тишком, а тут все и все налицо. Девочкам во всяком случае хороший урок… Как вы думаете?

Не дождавшись ответа Привалова, Ляховский вдруг громко захохотал и даже, схватившись за живот руками, забегал, как сумасшедший, по кабинету. Привалов так привык к выходкам этого странного человека, что даже не обиделся на такой странный оборот разговора. Задыхаясь от смеха, Ляховский несколько раз раскрывал рот, чтобы что-то сказать и объяснить Привалову, но только махал безнадежно руками и опять начинал хохотать. На его лбу очки так и прыгали, на висках вспухли толстые синие жилы, и из глаз катились слезы, только приступ удушливого кашля остановил этот гомерический смех,

иЛяховский мало-помалу успокоился.

–Сергей Александрыч, извините меня… Ха-ха… – заливался старик, вытирая глаза платком. – Вы только представьте себе картину… О-ха-ха!.. Ох, задохся!.. Вы представьте себе… Половодов… ха-ха-ха!.. Ведь вы знаете, что за человек Половодов: делец в нынешнем вкусе и бонвиван par excellence1, и вдруг он встречается с Лоскутовым… Ха- ха-ха!.. Ничего подобного в жизни своей не встречал… Все равно что свести волка с собакой, так и Лоскутова с Половодовым… Александр Павлыч, бедняжка, совсем утратил все свои достоинства и снизошел до последней степени унижения: начал сердиться на Лоскутова за то, видите ли, что тот в тысячу раз умнее его… А у девочек так глазки и разгорелись: ведь поняли, в чем дело, без слов поняли. Это, батенька, целая школа: один такой урок на целую жизнь хва-

1 Par excellence (фр.) – по преимуществу.

255

тит… Да! И представьте себе: этот самый Александр Павлыч, милый и обязательный человек во всех отношениях, глубоко убежден, что Лоскутов жалкий авантюрист, как сказочная ворона, щеголяющая в павлиньих перьях…

–А Лоскутов давно живет на Урале?

–Да как вам сказать: год… может быть полтора, и никак не больше. Да пойдемте, я вас сейчас познакомлю

сЛоскутовым, – предлагал Ляховский, – он сидит у Зоси… Привалов испытал некоторое волнение, когда они

входили в гостиную Зоси, оттуда доносились громкие голоса. Ляховский бежал трусцой и несколько раз взбил свой кок на голове. Когда они вошли в гостиную, Привалов в первую минуту не заметил, кого искал глазами. На синем атласном диване с тяжелыми шелковыми кистями сидела Зося, рядом с ней, на таком же атласном стуле, со стеганой квадратами спинкой, помещалась Надежда Васильевна, доктор ходил по комнате с сигарой в зубах, заложив свои большие руки за спину. На столе перед диваном в беспорядке стояли чашки с простывшим недопитым кофе и лежала раскрытая книга.

– Максим Лоскутов… – проговорил Ляховский с особенной, крикливой ноткой в голосе.

Из низкого голубого кресла поднялся среднего роста господин и протянул Привалову руку. Это и был Максим Лоскутов. На вид ему можно было дать лет тридцать пять; узкое бледное лицо с небольшой тощей бородкой было слегка тронуто оспой, густые, сросшиеся брови и немного вздернутый нос делали его положительно некрасивым. Только большой белый лоб, прикрытый спутанными мягкими темными волосами, да усталый, точно надломленный

256

взгляд больших глаз с приподнятыми внешними углами придавали этому лицу характерный отпечаток. Такие лица не забываются. Небольшая, но плотная фигура Лоскутова, с медленными, усталыми движениями, обличала большую силу и живучесть; короткая кисть мускулистой руки отвечала Привалову крепким пожатием, а светло-карие глаза, того особенного цвета, какой бывает только у южан, остановились на нем долгим внимательным взглядом. Темная визитка Лоскутова, покрытая кое-где пылью и пухом, и смятая сорочка свидетельствовали о вкусах своего хозяина, который, очевидно, не переменил костюма с дороги.

–Ну, я не буду вам мешать, – торопливо заговорил Ляховский. – У меня бездна дел…

В гостиной воцарилось на минуту принужденное, тяжелое молчание. Привалов чувствовал себя лишним

вэтом интимном кружке и напряженно молчал.

–Хотите кофе? – предлагала Ляховская.

Привалов отказался.

–Я просил бы вас продолжать ваш прежний разговор, – заметил он, – если только я не мешаю…

–Нет, зачем же мешать, – ответил за них Лоскутов.

XIX

В кабинете Ляховского весело и дружелюбно беседовали с хозяином Половодов и «дядюшка». Особенным оживлением отличался сегодня Половодов. Он фамильярно трепал дядюшку по плечу и старался разогнать в Ляховском те минуты сомнений, которые оставляли на его лбу глубокие

257

морщины и заставляли брови плотно сдвигаться. Ляховский, очевидно, не решался на что-то, чего домогался Половодов; дядюшка держался в стороне и только напряженно улыбался, сохраняя свой розово-херувимский вид.

–Да уж вы, Игнатий Львович, не беспокойтесь, – объяснил Половодов, широко расставляя свои длинные ноги, точно последнее было самым неопровержимым аргументом.

–Я и не беспокоюсь… Нет, не беспокоюсь, – отвечал Ляховский, ерзая в своем ободранном кресле.

–Оскар Филипыч знает все… – проговорил наконец Половодов, любивший одним ударом разрешать все недоумения.

–Как все? Что такое все? – как-то жалко залепетал Ляховский, испытующе переводя глаза с Половодова на дядюшку. – Кажется, между нами нет никаких особенных секретов…

Половодов неестественно захохотал, запрокинув голову назад, а потом самым беззаботным голосом проговорил:

–Не беспокойтесь и не сомневайтесь, дорогой Игнатий Львович. Вы можете быть совершенно откровенны

сОскаром Филипычем: я объяснил ему все относительно приваловской опеки…

Эти слова для Ляховского были ударом грома, и он только бессильно съежился в своем кресле, как приколотый пузырь. Дядюшка принял серьезный вид и вытянул губы.

–Прежде чем объяснить все всякому постороннему человеку, вам не мешало бы посоветоваться со мною,

258

Александр Павлыч, – глухо заговорил Ляховский, подбирая слова. – Может быть, я не желаю ничьего постороннего вмешательства… Может быть, я не соглашусь посвящать никого в мои дела! Может быть… наконец…

– Э, батенька, перестаньте ломать комедию! –

ссердцем перебил его Половодов, делая злые глаза. – Вы меня знаете, и я вас хорошо знаю… Что же еще представляться!

–Вы слишком много себе позволяете, Александр Павлыч… я… я...

–Послушайте, Игнатий Львович, – настойчиво продолжал Половодов. – Если я доверился Оскару Филипычу, следовательно, вы можете ему доверять, как мне самому…

«Дурак, дурак и дурак! – с бешенством думал Ляховский, совсем не слушая Половодова. – Первому попавшемуся в глаза немчурке все разболтал… Это безумие! Ох, не верю я вам, никому не верю, ни одному вашему слову… Продадите, обманете, подведете…»

–Я ничего не знаю и умею молчать… – заявил

ссвоей стороны дядюшка, прерывая общее тяжелое молчание.

–Мне до вас решительно никакого нет дела!.. – резко отозвался Ляховский, вскакивая с кресла. – Будете вы говорить или молчать – это меня нисколько не касается! Понимаете: нисколько!..

–Однако так нельзя вести дело, Игнатий Львович, – уговаривал Половодов, – я вас предупреждал, и вы сами согласились…

259

–Вы лжете!.. Я ни на что не соглашался и не мог согласиться.

Половодов только засвистал, а Ляховский бросился

вкресло и враждебным взглядом смерил дядюшку с ног до головы. Беззвучно пожевав губами и поправив кок на голове, Ляховский быстро обратился к дядюшке:

–Ну, а вы что же молчите? Какую такую пользу вы можете принести нашему делу? На что вы надеетесь?

–О, отлично надеюсь…

–«Отлично надеюсь»! – передразнил Ляховский. – Вы говорить-то сначала выучитесь по-русски… Не сегод- ня-завтра Веревкин отправится хлопотать по опеке, ну, на что же вы надеетесь, позвольте полюбопытствовать?

–Конечно, не на себя, Игнатий Львович, – деловым тоном отвечал немец. – Я – маленький человек, и вы и Александр Павлыч – все мы маленькие люди… А где маленькие мухи запутываются в паутине, большие прорывают ее.

Ляховский пожевал губами, потер лоб рукой и проговорил:

–А вы знаете, что большие мухи любят брать большие куски?

–Из двух зол нужно выбирать меньшее: или лишиться всего, или пожертвовать одной частицей…

–Что же вы думаете делать?

–Для вас прежде всего важно выиграть время, – невозмутимо объяснял дядюшка, – пока Веревкин и Привалов будут хлопотать об уничтожении опеки, мы устроим самую простую вещь – затянем дело. Видите ли, есть

вПетербурге одна дама. Она не куртизанка, как принято

260