Поэма А. С. Пушкина «Полтава» новое прочтение

Он зла Мазепе не желает; Всему виновна дочь одна. Но он и дочери прощает:

Пусть богу даст ответ она, Покрыв семью свою позором, Забыв и небо, и закон... (с. 188)

Избирая «сильные характеры», воплощая «мятежные страсти», в образах создаваемых героев Пушкин исследует «бездны души» (с. 187), с акцентом на слове бездны.

Кажется, разные герои, отличающиеся правотой и праведностью, у Пушкина они оба (все) захвачены бурями чувств и «страстей», повергающими их в сердечные глубины и душевные «бездны». Пушкин различает нравственный потенциал героев-антиподов, но его привлекает не моральный суд, не нравственная аксиология, а масштаб личности, размах и величие переживаемых ими мятежных страстей.

Если за Кочубеем (отчасти) признается праведный гнев отца («мщение отца», с. 186), то характеристики Мазепы более символичны, эмблематичны, оценочно маркированы. Последний дважды поименован Иудой (с. 191, 217) и многократно сравнивается со змеей (с. 190,

192, 198, 202 и др.).

Сравнение с Мазепы с Иудой разноаспектно и многогранно. Самая первая ассоциация библейская — Иуда-предатель, продавший и предавший Христа за тридцать сребреников. Образ Мазепы-Иуды, Ма- зепы-предателя змееподобен.

О приспешниках Мазепы:

Повсюду тайно сеют яд Его подосланные слуги (с. 190)

Повествователь к Марии:

Не знаешь ты, какого змия Ласкаешь на груди своей (с. 192).

О предателях, встающих на сторону Карла ХII:

Они «кипучий яд» несут (с. 208).

Даже случайные зрители мазеповых неправедных деяний порождают «совокупный» образ змеи: во время казни Кочубея толпа праздных зевак растянулась по дороге, как змеиный хвост (с. 206).

31

Сравнение Мазепы со змеем, несомненно, обнаруживает прежде всего фольклорные корни (в этом исследователи правы1) — это гад, отвратительное и страшное пресмыкающееся, наделенное хтонической природой, в самом поименовании заключающее табуистическое значение и, как следствие, воплощающее антигуманную сущность мира

— неслучайно в связи с Мазепой речь заходит о «змеиной совести» (с. 202), то есть о коварстве, изворотливости, хитрости, злонамерении.

Но у Пушкина фольклорная семантика образа змея (змеи) поддерживается и коннотациями христианизированными. В Писании змий — образ соблазнителя, притворщика, коварного искусителя, каковым и является Мазепа, приведший к искушению Марию (в речи героини: «Ты искуситель», с. 198), заставивший ее позор воспринять как награду.

Ты им, в безумном упоенье, Как целомудрием горда — Ты прелесть нежную стыда

В своем утратила паденье... (с. 193)

Причем оценочно-низвергающие образ Мазепы поэтонимы «дублируются» — змей-искуситель и Иуда-предатель встроены Пушкиным в единый ряд старозаветных и новозаветных аллегорий. Коннатированные символические образы (змей // Иуда) сближаются и аккумулируются Пушкиным. Однако в рамках повествования о Полтаве и Полтавском сражении сближение образа Мазепы со змеем поднимается еще на один уровень: образ Мазепы-змея достигает символического развития в образе змея-Карла, змея-Швеции, того змея, на которого ступил копытом на Гром-камне гордый конь Петра, Медного Всадника Э. М. Фальконе (1782). Змеиная сущность предателя Мазепы подталкивает к типизированным обобщениям, приближает образ героя-измен- ника к враждебным русскому царю шведам, к образу фальконетова бронзового змея, узнаваемого современниками.

Ассоциативное указание на связь образа змея и памятника Петру Первому вновь формирует платформу для идеаторных отсылок поэмы к современности, к недавним событиям на Сенатской площади. Ма- зепа-змей несколько раз называется Пушкиным мятежником («мятежный крик», с. 185; «душа мятежная», с. 187) и соответствующая лексема уверенно обращает читателя к образу-воспоминанию о декабрьском восстании-мятеже (последнее слово было особенно популярным в пер-

1 См.: Яновская И. В. Фольклорная традиция в поэме А. С. Пушкина «Полтава». Автореф. дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2001. 16 с.; и др.

32

вой трети ХIХ века). И тогда следующий шаг в сопоставлении литературного героя и исторической личности — продолжение и развитие уже намеченного ранее соположения-параллели образов избранника Марии-Матрены и Марии Раевской. Как Мазепа оказывается во главе антиправительственного мятежа, когда

<…> своеволием пылая, Роптала юность удалая, Опасных алча перемен (с. 186),

так и С. Г. Волконский как один из организаторов и лидеров Южного тайного общества «алкал перемен» и стоял во главе антиправительственного «дела».

Подобно тому, как думы пушкинского Мазепы пронизаны мыслью об освобождении (прежде всего Украйны), так и манифесты участников декабрьского восстания концентрировали в себе идеи свободы (конституционной, гражданской, социальной и проч.). И хотя столь выразительно, как сопоставление образов Матрены и Марии Раевской, параллель Мазепы и Волконского в поэме Пушкина не выдержана, однако не заметить «мужских» перекличек нельзя. Отводя повествование от слишком прямых (нарочитых) параллелей, именно поэтому Пушкин, вероятно, и убирает из чернового текста фамилию (Г. С.) Волконского, петровского стольника и воеводы, предка С. Г. Волконского, как известно, в ранних редакциях названного в числе сподвижников Петра I1.

В примечании пятом к тексту «Полтавы» Пушкин упоминает о том, что «предание приписывает Мазепе несколько песен, доныне сохранившихся в памяти народной». Комментатор вспоминает, что «Кочубей в своем доносе <…> упоминает о патриотической думе, будто бы сочиненной Мазепою» (с. 222). Пушкин говорит о существовании мазеповых песен как о «предании», использует союз «будто бы», словно порождая сомнение в существовании «патриотической думы». Но последняя ремарка в пятом примечании («Она <дума> замечательна не в одном историческом отношении», с. 222) нивелирует элемент сомнения и свидетельствует о том, что Пушкин знал мазепову «Думу» и ценил ее содержание. Известное поэтическое творение Мазепы «Дума» («Всі покою щиро прагнуть…»,

1 См. об этом подробнее: Измайлов Н. В. Пушкин в работе над «Полтавою». С. 21. О родстве Г. С. Волконского и С. Г. Волконского см.: Род князей Волконских / сост. кн. Е. Г. Волконская. СПб., 1900. № 138. С. 330, 735 и др.

33

1688) было пронизано мыслями о национальном единстве Украины и ее державной независимости. Пушкин, со всей несомненностью, вводил в текст «Полтавы» идеи и мотивы «песен» Мазепы, подчеркивая это (в том числе) дублированием и эксплуатацией полисемии лексемы «дума»: дума как мысль и дума как жанр.

Кто испытующим умом Проникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней, Плоды подавленных страстей,

Лежат погружены глубоко (с. 186).

То же в связи с Марией:

<И> тайны смелых, грозных дум Ей, деве робкой, открывает… (с. 193).

Или:

Вего душе проходят думы… (с. 202)

Идаже еще более утрированно —

Он, думой думу развивая, Верней готовит свой удар (с. 191).

Пушкин намеренно и настойчиво напоминает просвещенному читателю о «Думе» Мазепы, акцентируя и актуализируя для современников ведущие мотивы мазеповых «песен».

Сегодня хорошо известно весьма неоднозначное (в том числе несочувственное) отношение Пушкина к восстанию 14 декабря 1825 года1. Между тем нельзя не помнить, что именно на Полтавщине, в Каменке, центре Южного тайного общества, Пушкин провел несколько месяцев в начале 1820-х годов и, несомненно, был свидетелем и участником приватных бесед о «свободе, равенстве, братстве». Неслучайно именно на рукописи «Полтавы» располагается рисунок с пятью повешенными и строкой-размышлением «И я бы мог…» Другими словами, события поэмы и прежде всего образ Мазепы со всей несомненностью актуализируют выстраиваемую параллель и подтверждают (поддерживают) критический взгляд поэта на мятеж2.

1См., например, сохранившиеся строки Х главы «Евгения Онегина».

2Об этом говорят и ответы Пушкина на вопросы Николая I по возвращении из ссылки: «— Пушкин, принял ли бы ты участие в 14-м декабря, если бы был в

34

В «Полтаве» косвенно — через корреляцию образов Мазепы и Волконского — Пушкин обозначает (обнаруживает) свое критичное отношение к бунту: для него он — «преступный жар» (с. 191). Неконтурированная, но видимая параллель мужских образов-персонажей позволяет почувствовать негативную оценку поэтом мятежных действий, но одновременно увидеть и неоднозначность этой аксиологии

— объективность отношения к самому антигосударственному бунту и субъективность приверженности к его участникам, во многом близким и дорогим Пушкину. Образ Мазепы на этом фоне обретает глубину и сложность.

Исследователи поэмы «Полтава» — прежде и теперь — нередко повторяют мысль В. Г. Белинского о том, что образ Мазепы создан Пушкиным однозначным и однонамеренным. Действительно, размышляя о личности Мазепы, Пушкин сам удивлялся «злодейской сущности» гетмана: «Однако ж какой отвратительный предмет! ни одного доброго, благосклонного чувства! ни одной утешительной черты! соблазн, вражда, измена, лукавство, малодушие, свирепость...»1

Между тем в поэме образ Мазепы создан далеко не романтически одноплановым, но как образ емкий и противоречивый. После воплощения мотива любви-страсти, центрального в первой песне поэмы, во второй песне «Полтавы» на передний план выходят еще более сильные страсти тех, «кому судьбою / Волненья жизни суждены» (с. 202). И эти страсти связаны с реализацией страсти-мести, страстиобиды, страсти-отмщения: казнь Кочубея поставлена Пушкиным в эпицентр второй части и позволяет художнику выявить неоднозначные психологические составляющие образов персонажей-мстителей.

Если в песне первой Пушкин говорил о доносе Кочубея на Мазепу, о реакции на него государя, о лживых уверениях Мазепы в верности Петру, его «праведном» гневе и требовании казни доносителя, при этом умалчивая о существе доноса, до поры остающегося туманным, то в песне второй, подводящей к главному и последнему столкновению Кочубея и Мазепы, автор открывает (обнаруживает перед читателем) коварные планы героя-предателя во всей их полноте. Причем одну страсть поэт органично сливает со страстью другой, из од-

Петербурге? — Непременно, государь: все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю Бога!» (Скабичевский А. М. А. С. Пушкин. Его жизнь и литературная деятельность. СПб.: Общественная польза, 1891. 100 с. Гл. VI. Последние годы холостой жизни А. С. Пушкина. 1826–1831. С. 74–75).

1 Цит. по: Измайлов Н. В. Пушкин в работе над «Полтавой». С. 5.

35

ной (точнее — благодаря одной) позволяет понять другую. Ревность и любовные упреки Марии в хладности и неверности Мазепы дают возможность автору раскрыть трагическую психологическую глубину замыслов малороссийского гетмана.

Драматический диалог Марии и Мазепы строится Пушкиным все в том же антитетичном ключе — с использованием контрастов и противопоставлений, обостренной двойственности и неизменной парности значимых деталей и мотивов. Страстная и взволнованная речь юной героини, исполненная чувств и переживаний, вступает в контраст с выразительной замкнутостью и спокойно величественным молчанием Мазепы. Даже, казалось бы, далеко не «парные» образы и мотивы оказываются в контекстуальной антитетической связи-отталкивании, усиливая драматизм первой сцены второй песни: «жестокие мечты» предстают пред «нежными очами», «черные помышления» оттеняют образ «б(л)едной девы», «негодование» противостоит «молчанию» (с. 194). Однако именно этот намеренно усиленный и обостренный контраст позволяет прочувствовать с наибольшей силой искренность любви Мазепы, «злодея», открывающегося Марии. Признание героя:

Мария, верь: тебя люблю

Ябольше славы, больше власти (с. 195)

—не может (не должно) вызвать подозрение в его неискренности.

Из исторических свидетельств известно, что Матрена не находилась в доме Мазепы, что после побега она была возвращена в дом родителей; следовательно, вряд ли можно предположить, что Мазепа имел возможность признаться ей в его тщеславных планах. Однако Пушкин, в примечаниях настаивающий на правдивости поэмы, сознательно отходит от реальности исторической, но подчеркивает реальность художественную — мотивы страсти-любви и страсти-умысла переплетаются, поддерживают и усиливают друг друга: «безумные мечты» любовной линии смыкаются и перевоплощаются в «безумные мечты» о свободе, власти и — мщении (с. 195).

Мария; так и быть: узнай.

Давно замыслили мы дело; Теперь оно кипит у нас. Благое время нам приспело; Борьбы великой близок час. Без милой вольности и славы

36

Склоняли долго мы главы

<…>

Но независимой державой Украйне быть уже пора:

И знамя вольности кровавой Я подымаю на Петра (с. 194–195)

Трагизм предстоящих событий подчеркивается Пушкиным антитезой «трон ↔ плаха», но с еще большим драматизмом усиливается антитетичным выбором «отец ↔ возлюбленный». Героиня поставлена в неразрешимую ситуацию:

Скажи: отец или супруг Тебе дороже? (с. 195).

С поставленным вопросом приоткрывается стратегия Пушкина, избранная им для воплощения «двойного» плана поэмы. Как уже было сказано, историческая Матрена не была женой Мазепы, даже не пребывала в его доме, но подмена в художественной реальности встраивает в текст обстоятельства реальности семейства РаевскихВолконских. Мария Волконская, «тайный адресат» поэмы, действительно стояла перед выбором «отец или супруг». Кажется, незаметная и случайная (поэтическая) замена слов «любовник → супруг» находит объяснение и обретает важный для поэта смысл.

Реплика литературной Марии:

Семью Стараюсь я забыть мою.

Я стала ей в позор; быть может

(Какая страшная мечта!),

Моим отцом я проклята,

Аза кого? (с. 197)

—находит отзвук в обстоятельствах семейных отношений реальной Марии.

Примечательно и то, что в черновых записях поэта сохранился вариант, когда Мария-Матрена у Пушкина на вопрос о «выборе» склонялась в пользу отца:

Мне пережить тебя [не можно] нельзя

Но жертвовать должна тобою.

37

Однако вариант «умолчания», избранный поэтом в окончательном тексте и касающийся ухода героини от определенности выбора, позволяет проникнуть в глубину замысла поэта: дочь Кочубея выбирает Мазепу, дочь Раевского — Волконского, но отказ от отца в поэме не озвучен, словно бы оберегая чувства реального (прототипического) Н. Н. Раевского.

Даже мотив незнания Марии относительно предстоящей казни Кочубея в подобном контексте обретает подтекстовый актуализируемый смысл — от Марии Волконской долгое время скрывали правду об участии С. Г. Волконского в заговоре и о причислении его к преступникам «первого разряда», то есть предуготовляемым к смертной казни1. Потому фраза

О, если б ведала она, Что уж узнала вся Украйна!

Но от нее сохранена Еще убийственная тайна (с. 193)

прочитывалась причастными современниками с рядом узнаваемых аллюзий, угадываемых отсылок. В эмфатическом обороте «убийственная тайна», по форме метафорическом, Пушкиным означен прямой смысл высказывания — «тайна об убийстве» (казни).

Между тем, как было сказано выше, образы Мазепы и Кочубея, аксиологически маркированные, в поэме Пушкина не оказываются в соотношении «плюс» ↔ «минус», положительный ↔ отрицательный. Каждый из них не только неоднозначен, но и, что еще более любопытно, — их образы (и характеры) уравнены, уподоблены.

Мало кто из исследователей поэмы обратил внимание на то, что во второй песне два фрагмента начинаются абсолютно одинаково, и еще меньше тех, кто придал этому обстоятельству поэтический смысл. Однако он есть.

Создавая образы «страстных» героев, точнее чувств-страстей, охватывающих сильные натуры, Пушкин сознательно запараллеливает образы соотносимых в тексте Кочубея и Мазепы.

И возникающая параллель акцентируется одинаковым пейзажным «зачином».

1 В последний момент волей императора Николая I часть бунтовщиков-злоумы- шленников была помилована и с отменой казни отправлена в Сибирь. В числе последних был и С. Г. Волконский.

38

Перед рассказом о Кочубее:

Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь Не хочет воздух. Чуть трепещут Сребристых тополей листы. Луна спокойно с высоты

Над Белой Церковью сияет… (с. 198)

Перед рассказом о Мазепе:

Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь Не хочет воздух. Чуть трепещут Сребристых тополей листы.

Но мрачны странные мечты

Вдуше Мазепы…» (с. 203)

Содной стороны, поэт обоих героев погружает «внутрь» одной

итой же ночи, но с другой — открыто указывает на их сопоставимость и сходство. В прошлом друзья и соратники, теперь герои разошлись и стали врагами, но от того их близость и сопоставимость, как показывает Пушкин, не исчезла, не истощилась.

Тяжелые думы одолевают Кочубея перед казнью:

Окован, Кочубей сидит И мрачно на небо глядит.

Заутра казнь. Но без боязни Он мыслит об ужасной казни; О жизни не жалеет он.

Что смерть ему? желанный сон. Готов он лечь во гроб кровавый. Дрема долит. Но, боже правый! К ногам злодея, молча, пасть Как бессловесное созданье, Царем быть отдану во власть Врагу царя на поруганье, Утратить жизнь — и с нею честь, Друзей с собой на плаху весть,

Над гробом слышать их проклятья.

39

Ложась безвинным под топор, Врага веселый встретить взор И смерти кинуться в объятья, Не завещая никому

Вражды к злодею своему!.. (с. 198–199)

Но не менее тяжки и мысли Мазепы:

В его душе проходят думы, Одна другой мрачней, мрачней. «Умрет безумный Кочубей; Спасти нельзя его. Чем ближе Цель гетмана, тем тверже он Быть должен властью облечен, Тем перед ним склоняться ниже Должна вражда. Спасенья нет: Доносчик и его клеврет Умрут». Но, брося взор на ложе, Мазепа думает: «О боже!

Что будет с ней, когда она Услышит слово роковое? <...>» (с. 202)

Пушкин подчеркивает психологическое сходство героев, борение соразмерных страстей в их душах — и одновременно акцентирует разницу.

Кочубей принимает казнь безвинно. Перед казнью он ждет прихода священника:

Грехов могущий разрешитель, Духовной скорби врач, служитель За нас распятого Христа, Его святую кровь и тело

Принесший мне, да укреплюсь. Да приступлю ко смерти смело

Ижизни вечной приобщусь! (с. 199)

Вмыслях Кочубея возникает образ «за нас распятого Христа», тогда как Мазепа, как уже было отмечено выше, именуется «Иудой». Заметим, что Кочубея сопровождает его сподвижник Искра — его Пушкин (в той же стилистике) называет «агнцем» («С ним Искра, тихий, равнодушный, / Как агнец, жребию послушный…», с. 206). Та-

40