Поэма А. С. Пушкина «Полтава» новое прочтение

Везде прославилась она Девицей скромной и разумной

(см. с. 181–182 и далее)1.

Внешняя красота противопоставлена внутренней простоте и сдержанности — поверхностный романтический контраст преодолевается глубинной реалистической цельностью (и прототипичностью2).

В случае Мазепы портрет героя тоже кажется романтизированным. Однако, как подчеркнуто в «Опровержении на критики», поэт стремился к изображению героя «точь-в-точь как и в истории», к воплощению «характера исторического»3, поддержанного в том числе и украинским фольклором, историческими песнями и балладами4.

1Об уме, скромности и достоинстве М. Н. Раевской-Волконской писали многие современники, в том числе Д. В. Веневитинов, П. А. Вяземский, Густав Олизар, позже уважительные воспоминания о кн. Волконской оставили сосланные в Сибирь декабристы.

2Понятие «прототип» применительно к поэме «Полтава», несомненно, используется условно: речь идет не о прототипах исторических (Мазепе, Кочубее, Матрене), но о «прототипах» подразумеваемых, современных (Раевских, Волконских).

3Пушкин А. С. Опровержение на критики. С. 132.

4Как уже было отмечено выше, Пушкин был знаком со сборником «Малороссийских песен» М. А. Максимовича (М., 1827). «Песню о Мазепе» он знал и цитировал:

Мазепо Гетьмане, израдливый Пане!

Злее починаешъ, зъ Шведомъ накладаешъ И на Царя Восточного руки подоймаешъ. Поднявъ еси Орду, изробивъ тревогу! — А при той измене бувъ Кочубей да Искра

Пошли-жъ воны зъ-подъ Полтавы да до Царя знишка.

АЦарь веры не донявъ, до Мазепы одославъ Скоро-жь ихъ Мазепа взревъ — барзо звеселився

АКочубей изъ Искрою слёзами облився.

Усе Паны Сенаторы, усе бенкетъ мали Кочубея-жъ изъ Искрою барзо забували. Только ты ихъ не забувъ, миргородскій Пане Що Кочубей изъ Искрою за Вкраину стали! — У Кіеве на Подоле порубаны груши Погубивъ-же песъ Мазепа невинныя души! Ой выгоревъ весь Батуринъ, зосталася хата; Да вже-жь твоя, псе Мазепо, и душа проклята.

Бувъ у тебе, псе Мазепо, одинъ хлопець Немецъ...

Пошло-жь твоё, псе Мазепо, усе добро нивецъ!

О знакомстве Пушкина с «Песней о Мазепе» сообщал М. А. Максимович: «В 1829 г., когда Пушкин воротился в Москву из своего закавказского стран-

21

Мазепа — гетман Малороссии, «сам гетман…» (с. 182). Однако Пушкин вводит персонажа в текст не как «одно значительное лицо», но как героя-любовника:

Он стар. Он удручен годами, Войной, заботами, трудами; Но чувства в нем кипят, и вновь Мазепа ведает любовь (с. 182).

Кажущиеся романтическими противопоставления «старик ↔ юная красавица», «старик ↔ любовь», «окаменелое годами сердце ↔ пыл страстей», «жизнь ↔ смерть» не выдуманы Пушкиным, но почерпнуты из реальной истории. Неслучайно примечание, данное к появлению имени Мазепы, — «Мазепа в самом деле сватал свою крестницу, но ему отказали» (с. 222). В примечаниях Пушкин словно бы «приземляет» своих романтических персонажей, погружает их в реальность истории, привязывает к ней. Но одновременно и умело эксплуатирует романтизированные реальные факты, чтобы ярче выявить «сильные характеры» и «глубокую, трагическую тень, набросанную на <них>»1.

Сюжетное содержание первой песни позволяет сказать, что на уровне первой части «сильные характеры» и «трагические тени» проявляет себя прежде всего посредством любовных перипетий. Любовь Марии и Мазепы становится эпицентром фабульных событий песенного «зачина». Однако любовь выступает в первой части многолико:

ствования, я застал его в одно утро за письменным столом; перед ним развернуты малороссийские песни моего издания 1827 г. “А я это обкрадываю ваши песни!” — сказал он и, взяв со стола прерванное моим приходом письмо, прочел из него выразительно:

Мені з жінкой не возиться; А тютюн да люлька Козаку в дорозі Знадобиться!

Может быть, уцелело еще где-нибудь это памятное для меня письмо... “А я привез вам только что полученную мною из Украины народную песню о Мазепе”,

— сказал я. Еще в детстве моем я слышал эту песню от слепой старухи на хуторе Самусевке (Хорольского уезда); а тут довелось мне услышать ее из уст творца “Полтавы”, который прочел ее дважды по моему списку, а потом повторял уже наизусть следующий куплет:

У Київі на Подолі Порубані груші, Погубив же пес Мазепа Невиннії душі...»

(ОР ИРЛИ РАН. Ф. 488. № 37. Л. 7, об. См. об этом подробнее: Заславский И. Я. Пушкин и Украина. Киев: Вища школа, 1982. 156 с. С. 60–61).

1 Пушкин А. С. Опровержение на критики. С. 134.

22

это любовь отца Кочубея к дочери, это любовь старца Мазепы к крестнице, это любовь Марии к гетману, и это любовь «молодого казака» к черкасской красавице. Вся первая песнь пронизана нитями любви, ибо, по мысли художника, среди человеческих страстей «любовь есть самая своенравная страсть»1. И самая узнаваемая, знакомая, всепроникающая.

Причем, обратим внимание (NB!), неизменно подчеркивая в «Примечаниях» стремление к правдивости и историзму, почти декларируя отказ от вымысла и фантазий, на самом деле Пушкин последовательно искажает (корректирует) известные просвещенным современникам исторические факты. В примечаниях поэт дает комментарии и приводит сведения хорошо известные, порой избыточные, многократно и неизменно настаивая на подлинности приводимой им фактографии, однако в тексте поэмы последовательно нарушает ее. Так, из документальных свидетельств, например, известно, что отношения исторической Матрены и ее родителей были не только не сердечными, но напряженными и весьма прохладными2. Между тем осведомленный и «объективно» настроенный Пушкин изменяет коррелятивный вектор семейных отношений Кочубеев, потенциал родительской любви и дочерней привязанности. Обстоятельства его «семейной» истории уже в исходном посыле оказываются другими — ложными для исторических Кочубеев, но подлинными для тех, кому была адресована поэма.

Между тем на данном этапе поэтическое «вмешательство» в историю кажется не заметным и не существенным, отклонение от «незначительных» фактов истории не снижает правдивости поэмы, не противоречит поэтической логике изображаемых событий. Однако подобное «лукавство» обнаруживает скрытое намерение поэта: для вдумчивых читателей за фактами семейства исторических Кочубеев начинают проступать черты взаимоотношений в семье современных Раевских. То есть Пушкину нужны были «Примечания», чтобы их подчеркиваемая историческая документальность на самом деле отвлекала читателя от известных фактов, уводила внимание от искажения поэтом подлинных жизненных реалий в угоду поэтическому замыслу. При «скором» чтении не заметно, но Пушкин сознательно соединял и смешивал истинное и «ложное», былое и настоящее, поз-

1Там же. С. 132.

2Ср. у Белинского: «…в действительности это было не так, ибо Матрона ненавидела своих родителей» (Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья седьмая. Поэмы «Цыгане», «Полтава», «Граф Нулин». С. 381).

23

воляя за Матреной разглядеть Марию, за Кочубеями и Мазепой иных полтавских персон.

NB: для усиления мотива любви и умножения любовных коллизий Пушкин совершает еще одну «подмену»: вместо старого монаха Никанора, который в действительности доставил письмо Кочубея («донос») царю Петру, в поэме действует молодой казак, глубоко влюбленный в Марию и преданный ей всем сердцем, готовый пожертвовать ей собственной жизнью.

Между полтавских казаков, <…>

Один с младенческих годов Ее любил любовью страстной (с. 189).

Поскольку «любовь — самая своенравная страсть», то, еще не начиная развертывания сюжета, Пушкин на уровне «завязки» любовных страстей осторожно и почти незаметно, но настойчиво и концептуально наряду с мотивом страсти вводит в текст поэмы мотив безумия, который сопутствует лирическим персонажам и окрашивает фабульные обстоятельства. Причем безумцами в поэме оказываются все пушкинские герои: безумен «нечестивый старец» («Безумец! На закате дней / Он вздумал быть ее супругом…», с. 182; «сей безумец», с. 192; и др.), безумна мать, полная негодованья и отказывающая дочери в счастье, встает на путь безумия Мария («в безумном упоенье», с. 193 и др.). Безумие, по Пушкину, становится неотъемлемой частью страстной натуры1.

«Удвоенный» мотив любви-страсти и страсти-безумия очень скоро смыкается и с приближенным к ним мотивом смерти. Услышав об отказе родителей в сватовстве Мазепе,

Мария вздрогнула. Лицо Покрыла бледность гробовая, И, охладев, как неживая, Упала дева на крыльцо (с. 183).

Марию охватывает «бледность гробовая», она ощущает себя «как неживая» — любовный конфликт насыщается драматизмом и трагизмом, впоследствии реализованном в рифме «любовь // кровь» (с. 219).

1 Ср. образ безумца Евгения в «Медном всаднике», особенно в рамках нового прочтения пушкинского текста (см.: Богданова О. В. «Медный всадник» А. С. Пушкина (памятник святому братству). СПб.: РГПУ им. А. И. Герцена, 2019. 34 с.).

24

Кажется, поэт остается в пределах былой исторической действительности — поэтического осмысления событий столетней давности. Однако для современников Пушкина коннотации мотивов страсть, безумие, смерть были тесно связаны с представлением о недавних страстных «безумцах», участниках «смертного» мятежа на Сенатской площади, с последующими казнями «злодеев» и сибирской ссылкой. В сюжетном отношении, по видимости, далекая от указанных событий, поэма Пушкина на уровне аллюзийном начинает продуцировать узнаваемые отсылки к событиям настоящего, к обстоятельствам близким «прототипическим» «адресатам» поэмы. Так, побег Марии из дома родителей в обстоятельствах действительности 20-х годов ХIХ века явно прочитывался как намек-аллюзия на «бегство» Марии Волконской вслед за мужем в Сибирь, как напоминание о запрете отца и грозящем ей проклятии.

Отец и мать Ей сердце ищут успокоить,

Боязнь и горесть разогнать, Тревогу смутных дум устроить...

Напрасно. Целые два дня, То молча плача, то стеня, Мария не пила, не ела, Шатаясь, бледная как тень, Не зная сна. На третий день

Ее светлица опустела (с. 183).

Сказочная троичность (три дня), фольклор, к которому активно прибегал Пушкин в процессе создания поэмы1, не отвлекает от реальности изображаемого, а скорее наоборот — типизирует сюжетный ход и провоцирует еще одно сопоставление: как героиня поэмы бежала от родителей к старцу-возлюбленному, так и Мария Волконская следовала в Сибирь за «старцем»-мужем, который был старшее ее почти на 20 лет2. Текст Пушкина позволяет легко перенести страдания и мучения литературной Матрены-Марии на реальную личность, которая то «молча», то стеная, шатаясь, бледная как тень, «не ела», «не пила», «не знала сна», решалась на поездку в Сибирь вслед за мужем.

1См. об этом: Яновская И. В. Фольклорная традиция в поэме А. С. Пушкина «Полтава». Автореф. дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2001. 16 с.; Заславский И. Я. Пушкин и Украина. Киев: Вища школа, 1982. 156 с.; и др.

2По словам барона А. Е. Розена, «по летам он мог быть ее отцом» («Записки декабриста»).

25

Из «Записок» кн. М. Н. Волконской известно, что ее отец, Н. Н. Раевский-старший, хотя и выбрал сам жениха для дочери1, однако к участию С. Г. Волконского в декабрьском заговоре отнесся жестко и негативно, считал зятя бунтовщиком и мятежником, виновным перед государем и перед семьей2. Н. Н. Раевский был категорически против того, чтобы Мария следовала за мужем в Сибирь. В письме к сыну Александру Н. Н. Раевский писал, что если бы С. Г. Волконский «несчастлив был, а не виновен», то только тогда он мог бы согласиться на отъезд дочери в Сибирь3.

В «Записках» Мария Волконская вспоминает об этом: «…мне нужно было сказать ему <отцу>, что мы должны расстаться и что я назначаю его опекуном моего бедного малютки, которого мне не позволяли взять с собой… Я показала ему письмо Его Величества <ответ на ее прошение следовать за мужем>; тогда мой бедный отец, не владея более собой, поднял кулаки над моей головой и вскричал: „Я тебя прокляну <…>“. Я ничего не ответила, бросилась на кушетку и спрятала голову в подушку»4. По словам

1 Ранее по тексту значилось, что Марии завидных женихов

Ей шлет Украйна и Россия; Но от венца, как от оков,

Бежит пугливая Мария… (с. 182)

О женихах М. Н. Раевской известно, что в 1823 г. к ней сватался Густав Олизар, бывший в то время киевским губернским маршалом (предводителем дворянства), но получил отказ от её отца. В письме к Олизару Н. Н. Раевский-старший объяснял свое решение «различием народности и религии», выражал надежду на то, что Густав и в дальнейшем продолжит посещать их дом. Известно, что вслед за тем Олизар уехал в его крымское имение, где, по словам П. Е. Щеголева, «тосковал и писал сонеты о своей безнадёжной любви», называя в стихах Марию Амирой. См. об этом: Черейский Л. А. Волконская М. Н. // Черейский Л. А. Пушкин и его окружение / отв. ред. В. Э. Вацуро. 2-е изд., доп. и перераб. Л.: Наука, 1989; Щёголев П. Е. Утаённая любовь Пушкина // Щеголев П. Е. Пушкин. Очерки. СПб.: Шиповник, 1912; Щёголев П. Е. Мария Волконская. Пг.: Парфенон, 1922; и др.

Вряд ли данный факт следует напрямую связывать с поэмой (например, с образом «молодого казака» или с упоминанием факта об отказе женихам), но отдаленная аллюзия просматривается и в этом.

2«Неприязненное, даже враждебное чувство проскальзывает у бедного отца по отношению к зятю…» (Соколов Б. М. М. Н. Раевская — кн. Волконская в жизни и поэзии Пушкина. М.: [Задруга], 1922. С. 70).

3Архив кн. Волконских. Т. II. Письмо Н. Н. Раевского старшему сыну А. Н. Раевскому в нач. августа 1826 г.

4Записки кн. М. Н. Волконской. URL: lib.ru.

26

М. Н. Волконской, «<ее> отец, этот герой 1812 года, с твердым и возвышенным характером, <…> нежно любил свою семью; он не мог вынести мысли о <ее> изгнании, <ее> отъезд представлялся ему чем-то ужасным…»1

Сходные чувства в связи с поступком «нечестивого злодея» (с. 182, 183) и последовавшей за ним «преступницы младой»2 (с. 183)

впоэме Пушкина переживает и Кочубей:

Ивскоре слуха Кочубея Коснулась роковая весть: Она забыла стыд и честь, Она в объятиях злодея! Какой позор! Отец и мать

Молву не смеют понимать (с. 183).

Не почувствовать подобных «говорящих» перекличек современники Пушкина не могли — можно только вообразить, насколько близко пушкинскую поэму воспринимали в семье Раевских. Несмотря на то что документальных свидетельств о знакомстве Раевских с поэмой Пушкина нет, однако представить себе, что Раевские не знали текст «Полтавы», вряд ли возможно. Как известно, Пушкин в продолжение всей жизни сохранял сердечные отношения как с Н. Н. Раевским-младшим, так и с Н. Н. Раевским-старшим. Вероятно, именно после знакомства с поэмой «Полтава» и угадав ее скрытый смысл (подтекст), генерал и обратился к Пушкину с просьбой написать эпитафию на смерть младенца Николеньки.

Об этом 2 марта 1829 года Н. Н. Раевский-старший писал дочери в Сибирь: «Хотя письмо мое, друг мой Машенька, несколько заставит тебя поплакать, но эти слезы будут не без удовольствия: посылаю тебе надпись надгробную сыну твоему, сделанную Пушкиным; он подобного ничего не сделал в свой век <…> Это будет вырезано на мраморной доске». М. Н. Волконская отвечала отцу: «Я читала и перечитывала, дорогой папа, эпитафию моему дорогому ангелочку. Она прекрасна, сжата, полна мыслей, за которыми слышится очень многое. Как же я должна быть благодарна автору; дорогой папа, возьмите на себя труд выразить ему мою признатель-

1Там же.

2Заметим, что слова «преступник» и «преступница» тоже были маркированы в сознании современников Пушкина.

27

ность…»1 Еще раз о том же M. H. Волконская упоминала в письме к брату Н. Н. Раевскому-младшему: «В моем положении никогда нельзя быть уверенной, что доставишь удовольствие, напоминая о себе. Тем не менее скажи обо мне А. С. Поручаю тебе повторить ему мою признательность за эпитафию Николино. Слова утешения материнскому горю, которые он смог найти, — выражение его таланта и умения чувствовать»2.

Замечание М. Н. Волконской о том, что в ее положении «никогда нельзя быть уверенной, что доставишь удовольствие, напоминая о себе», передают (воссоздают) ту напряженную атмосферу, которая окружала не только ссыльных мужей, участников декабрьского восстания, но и их жен. Малопонятные и малодоступные сегодняшнему читателю тактики «умолчания» и «осторожности» — как в посвящении к «Полтаве», так и в аллюзиях в тексте — были знакомы современникам поэта и позволяли автору высказать важные для него суждения «непублично». Пушкин во множестве рассыпал по тексту поэмы скрытые аллюзии, позволяя думающему читателю (друзьям) посредством читаемых знаков (сигналов) проникнуть в замысел поэта, постичь подтекст произведения.

Выше уже заходила речь о том, что Пушкин строит повествование на принципе двоичности контрастов и троичности повторов, цифры 2 (антитетичность) и 3 (градация) поверяют «алгебру гармонии» текста «Полтавы». Мотив любовь-страсть не иссякает в поэме с отказом в сватовстве Мазепе, но перерастает в первой песне в мотив обиды, страсти мщения (мщения-страсти). Причем, как и в случае с мотивом любви, мотив обиды и желания быть отмщенным окрашивает характер и поведение не одного персонажа, но пары (или более). Двойственный код повествования (наряду с антитезой и контрастом) дополняется двоичным (и троичным) повтором и «зеркальностью».

Если Пушкин начинает повествование о Кочубее запевом «Богат

иславен Кочубей…» (с. 180), делая акцент на славных заслугах героя, то с появлением новой страсти в душе персонажа (надежда отмстить позор) фраза дублируется, но одновременно и модифицируется: «Богат

изнатен Кочубей…» (с. 184). Завоеванная в боях слава уступает место

1В бумагах Пушкина была найдена записка на «клочке бумаги», на французском языке, без подписи, в которой передавалась благодарность М. Н. Волконской (Шляпкин И. А. Из неизданных бумаг А. С. Пушкина. СПб.: Типография М. М. Ста-

сюлевича, 1903. 368 с. С. 129).

2М. Н. Волконская. URL: ru.wikipedia.org/ Волконская Мария Николаевна

28

знатности, когда содружество и поддержка единомышленников («ищет он / Себе товарищей отважных, / Неколебимых, непродажных», с. 188) может быть обеспечена не только авторитетом, но и состоянием. И хотя таковая проекция не реализуется Пушкиным в тексте, замена лексемы «славен богат» в запевной строке становится свидетельством сменившихся в душе Кочубея (вытеснивших одна другую) страстей: страсть отмщения на новом этапе сюжета оказывается доминантной.

Богат и знатен Кочубей. Довольно у него друзей. Свою омыть он может славу. Он может возмутить Полтаву; Внезапно средь его дворца Он может мщением отца Постигнуть гордого злодея; Он может верною рукой Вонзить... но замысел иной

Волнует сердце Кочубея (с. 184).

Прежде бывший другом Мазепе, призвавший гетмана быть крестным отцом дочери, теперь Кочубей вынашивает план мщения («святой мести», с. 201):

«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! — Скрежеща мыслит Кочубей,— Я пощажу твою обитель, Темницу дочери моей; Ты не истлеешь средь пожара, Ты не издохнешь от удара

Казачьей сабли. Нет, злодей,

Вруках московских палачей,

Вкрови, при тщетных отрицаньях, На дыбе, корчась в истязаньях, Ты проклянешь и день, и час, Когда ты дочь крестил у нас, И пир, на коем чести чашу Тебе я полну наливал, И ночь, когда голубку нашу

Ты, старый коршун, заклевал!..» (с. 187)

Примечательно, что Пушкин говорит об одном герое, но словно бы ведет повествование одновременно о двух героях. Излагая план

29

готовящегося мщения Кочубея, поэт одновременно и параллельно рассказывает о замыслах Мазепы, как станет ясно в ходе повествования, тоже основанных на обиде и желании отмщения. Прием параллелизма, к которому прибегает автор, насквозь пронизан родственными символами, смежными образами, психологически сопоставимыми деталями.

Страсть Кочубея отзывается в «подавленных страстях» (с. 186) Мазепы.

Образ «старого коршуна» (с. 187) отражается в образе «орла», с которым сравнивается Кочубей («орлиный взор», с. 188).

Слова-оценки, слова-характеристики «злодей», «хищник», «хитрость», «ложь», «лукавство», «злоба», «злость», «мщенье» (с. 184, 187, 188, 189, 190, 191, 192, 199 и др.) с равным постоянством относятся автором то к одному герою, то к другому.

Сподвижнику Кочубея Искре противостоит пособник Мазепы «злой холоп» (с. 202) Орлик.

Даже характер поведения парных персонажей, потаенно вынашивающих коварные мстительные замыслы, оказывается сходным. Как Мазепа играет роль в ожидании удобного для мести часа, так и Кочубей.

О Мазепе:

Но чем Мазепа злей, Чем сердце в нем хитрей и ложней, Тем с виду он неосторожней И в обхождении простей.

Как он умеет самовластно Сердца привлечь и разгадать, Умами править безопасно, Чужие тайны разрешать!

Скакой доверчивостью лживой, Как добродушно на пирах, Со старцами, старик болтливый, Жалеет он о прошлых днях,

Свободу славит с своевольным, Поносит власти с недовольным,

Сожесточенным слезы льет,

Сглупцом разумну речь ведет! (с. 186)

Столь же лукав и осторожен Кочубей, предстающий в глазах свидетелей смирившимся отцом:

В бессильной горести, ко гробу Теперь он мысли устремил.

30