Поэма А. С. Пушкина «Полтава» новое прочтение

Предварительные размышления заставляют высказать суждение о том, что поэма «Полтава» создавалась Пушкиным не как поэма историческая1, но как поэма лирическая, исполненная образов романтических натур и романтических коллизий. Если и историческая, то — в значительной мере в метафорическом ракурсе. Реалистическая по сути, поэма была сознательно романтизирована Пушкиным, намеренно ориентирована на события великой истории — не с целью прославить Петра (традиционный взгляд на поэму), не в намерении откликнуться на поэму Байрона (гипотеза В. М. Жирмунского2), не отдать дань исторической тенденции современной литературы (утверждение Б. В. Томашевского3 и Ю. М. Лотмана4), не обозначить «поворотный пункт всей новой истории России» (Н. В. Измайлов5), но с мыслью утвердить проявившие себя исторические параллели, подчеркнуть трагическое сходство обстоятельств и — главное — в сопоставлении с прошлым укрепить дух «потаенного адресата». Выписать образ Героя эпохи.

Иными словами, «частными» причинами, смысл которых не раскрывал, но о которых упоминал А. Н. Вульф6, в имении которого

относился к положениям Б. М. Соколова известный пушкинист Н. В. Измайлов (см.: Измайлов Н. В. Пушкин в работе над «Полтавой». С. 107, прим. 303).

1 В вопросе выявления жанровой дефиниции «Полтавы» выделяются работы В. М. Жирмунского, А. Н. Соколова, А. Л. Слонимского, Г. А. Гуковского, Д. Д. Благого, Н. В. Измайлова, Н. В. Фридмана, Г. М. Фридлендера, Ю. В. Стенника и др. До настоящего времени наиболее устойчивым жанровым определением «Полтавы» считается дефиниция «историческая поэма», в которой пересечение «двух основных сюжетных линий — исторической и новеллистической» давало «возможность развернуть противоречивый и сложный характер» героев (Измайлов Н. В. Пушкин в работе над «Полтавой». С. 52).

2См.: Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Л.: Наука, 1978. 424 с. Как покажет дальнейший анализ текста, в связи с поэмой «Полтава» закономернее говорить о проблеме «Шекспир и Пушкин», чем «Байрон и Пушкин».

3См.: Томашевский Б. В. Историзм Пушкина // Томашевский Б. В. Пушкин. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1961. Кн. 2. 926 с.

4Лотман Ю. М. Посвящение «Поэмы». С. 45.

5Измайлов Н. В. Пушкин в работе над «Полтавой». С. 28.

6Запись от 13 октября 1828 г.: Пушкин «мне читал почти уже конченную свою поэму. Она будет в трех песнях и под названием „Полтавы“, потому что ни „Кочубеем“, ни „Мазепой“ ее назвать нельзя по частным причинам <...> Можно быть уверену, что Пушкин в этом роде исторических повестей успеет не мене,

чем в прежних своих» (Дневник А. Н. Вульфа 1828–1831 гг. / под ред. М. Л. Гофмана // Пушкин и его современники. Вып. XXI–XXII. Пг., 1915. С. 15). Примечательно, что наряду с названием «Мазепа» Вульф называет и другое возможное заглавие поэмы — «Кочубей».

11

Малинники Тверской губернии Пушкин завершал работу над текстом поэмы, были действительно частными, очень личными, субъективными

— с одной стороны, точно подсказать сведущим читателям-дру-зьям адресат послания, с другой — не «выдать» имени высокой героини поэмы, не сделать явными «опасные» параллели к событиям недавней истории, к трагическим обстоятельствам восстания 14 декабря 1825 года, казни руководителей мятежа и сибирской ссылки его лидеров. (Потому из окончательного варианта посвящения исчезнет упоминание Сибири.)

Примечательно, что сам Пушкин, который на раннем этапе работы дал название поэме «Мазепа»1, отвечая критикам и объясняя причины изменения заглавия в «Опровержении на критики», указал на несколько факторов, для него существенных.

В первом аргументе, размышляя «о Байроновом “Мазепе”», Пушкин разъясняет, что «Байрон знал Мазепу только по Вольтеровой “Истории Карла XII”» и «поражен был только картиной человека, привязанного к дикой лошади и несущегося по степям». Поэт признает: «Картина, конечно, поэтическая…» — однако предупреждает: «Но не ищите тут <…> Мазепы <…> Байрон и не думал о нем: он выставил ряд картин одна другой разительнее — вот и всё: но какое пламенное создание! какая широкая, быстрая кисть!»2 Пушкину не хватает в байроновском «Мазепе» самого Мазепы, потому собственную задачу он видит в ином — создать образ Мазепы истинного: «Мазепа действует в моей поэме точь-в-точь как и в истории, а речи его объясняют его исторический характер…»3

Вполне вероятно, что на предварительном этапе работы образ Мазепы действительно привлекал поэта более других, потому «рабочим» названием оказывается «Мазепа». Между тем в качестве другого аргумента «Опровержения на критики» Пушкин высказывает фантазию: «Если ж бы ему <Байрону> под перо попалась история обольщенной дочери и казненного отца, то, вероятно, никто бы не осмелил-

По наблюдениям Н. В. Измайлова, под названием «Мазепа» поэма Пушкина была известна в свете в период работы над нею. «Мазепой» называют поэму М. П. Погодин в дневнике, П. А. Вяземский и А. И. Тургенев в переписке, Н. М. Языков, В. Д. Комовский, Н. Д. Киселев, С. Т. Аксаков в письмах и др. Название «Мазепа» мелькало и в печати («Северная пчела» от 12 февр. и 30 марта 1829 г. № 19 и 39; «Московский телеграф» 1829 г. Ч. XXVII. № 10 и др.).

1Как выше было сказано — или «Кочубей».

2Пушкин А. С. Опровержение на критики // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. Изд. 4-е. Т. 7. Критика и публицистика. Л.: Наука, 1978. С. 133.

3Там же. С. 132.

12

ся после него коснуться сего ужасного предмета»1. Становится понятным — самого Пушкина более другого привлекает именно «история соблазненной дочери», то есть сюжетная ситуация совершенно отличная от байроновской.

В этой связи можно отметить, что поэма Пушкина отлична и от поэмы К. Ф. Рылеева «Войнаровский» (1825), близкой «Полтаве» по теме и исторической эпохе.

О «Войнаровском» Пушкин писал:

«Прочитав в первый раз в „Войнаровском“ сии стихи:

Жену страдальца Кочубея

Иобольщенную их дочь —

яизумился, как мог поэт пройти мимо столь страшного обстоятельства.

<…> в описании Мазепы пропустить столь разительную историческую черту было еще непростительнее»2.

Поэт признавался: «Сильные характеры и глубокая, трагическая тень, набросанная на все эти ужасы, вот что увлекло меня»3.

Отличная от «Мазепы» Байрона и от «Войнаровского» Рылеева, его поэма — «это сочинение совсем оригинальное»4. В центр поэтической наррации Пушкин ставил отличный от предшественников

конфликт, основанный в первую очередь на взаимоотношениях Мазепы и Марии5.

Вкачестве еще одного аргумента отказа от первоначального

названия в «Опровержении…» Пушкин упоминает эпиграф — «была тут и другая причина: эпиграф»6. Любопытно, какое пояснение дает Пушкин этому элементу перитекста. Причем поэт не называет конкретного эпиграфа, который имеет в виду. Однако, как известно, эпиграфов к поэме было два.

1Там же. С. 133–134.

2Там же. С. 134.

3Там же.

4Там же. С. 132.

5Потому в первых рецензиях на «Полтаву» (поэму об исторической битве) текст воспринимался критиками как «слишком легкий», даже «окарикатурированный» (Н. И. Надеждин). «Пушкин везде и во всем слишком легок, и даже в предметах величайшей важности» (Разбор поэмы «Полтава», сочинения Александра Сергеевича Пушкина // Сын Отечества и Северный Архив. 1829. Т. 3. № 15. С. 36–52. Автор статьи — вероятно, Ф. В. Булгарин).

6Пушкин А. С. Опровержение на критики. С. 133.

13

Первый из них —

I [have] love this sweet name1.

Второй —

Faithless as their vain votaries, men, Had pass’d to the triumphant Czar.

Byron

Умалчивая о том, о каком из эпиграфов идет речь, Пушкин, как нам представляется, вступает в смысловую (полисемантическую) игру, к которой он нередко прибегал в своих произведениях2. Как можно судить по характеру его «мутного» пояснения, он имеет в виду первый — «снятый» — эпиграф, об имени (и скорее всего об имени Мария).

Подобное утверждение небезосновательно, поскольку в «Опровержениях…» Пушкин неожиданно — на некоем ассоциативном уровне — обращается к эпиграфу из «Бахчисарайского фонтана»: «Так и “Бахчисарайский фонтан” в рукописи назван был Харемом, но меланхолический эпиграф (который, конечно, лучше всей поэмы) соблазнил меня…»3

Между тем ничего особенно «меланхолического» в эпиграфе к

«Бахчисарайскому фонтану» нет: «Многие, так же как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече. Сади»4, —но оче-

видно, что упоминание поэмы важно для Пушкина. Представляется, что он действительно вступает в игру с критиками (и читателями), посредством ассоциаций апеллируя не столько к эпиграфу из Сади, сколько к воспоминаниям о М. Н. Раевской, «тайном» адресате «южной» поэмы. Не называя имени Мария, поэт через упоминание «Бахчисарайского фонтана» выводит образ — имя — главной героини поэмы на первый план, тем самым сближая образно-дедикативный план обоих произведений, упрочивая связь между реальной Марией и ее поэтическими проекциями.

1«Я [любил] люблю это сладкое имя» (англ.). См. об этом подробнее: Лотман Ю. М. Посвящение «Полтавы» (текст, функция) // Проблемы пушкиноведения: сб. научных трудов. Л., 1975. С. 41–54.

2См.: Богданова О. В. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. Сер. «Текст и его интерпретация». Вып. 7. СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2019; Богданова О. В. «Медный всадник» А. С. Пушкина (памятник святому братству). Сер. «Текст и его интерпретация». Вып. 10. СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2019; и др.

3Пушкин А. С. Опровержение на критики. С. 132.

4Пушкин А. С. Бахчисарайский фонтан // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. Изд. 4-е. Т. 4. Поэмы. Сказки. Л.: Наука, 1977. С. 131.

14

Однако — при таком «утрировании» образа и имени Марии — остается вопрос: почему окончательный эпиграф к поэме «Полтава» оказывается связан не с образом (личностью) Марии (РаевскойВолконской), но с образом царя (= Петра), к которому — по словам из байроновского «Мазепы» — перешли победная слава и власть:

Победный лавр и власть войны (Что лгут, как раб их, человек) Ушли к Царю…

(перевод Г. Шенгели)1

Ответ на этот вопрос рождается из понимания композиционной структуры поэмы «Полтава», ее неслучайного трехпесенного членения. Однако уже на превентивном уровне важно подчеркнуть — воспринимать поэму Пушкина следует не как прославление Петра и Полтавской баталии, но как дар великим страстям и дерзновенным человеческим деяниям2. В поэме «Полтава» поэт «Души мятежной, ненасытной / Отчасти бездну открывал...» (с. 187)

В центре повествования «Полтавы», несомненно, стоят не Петр (и Карл), но Мария и Мазепа, Мария и Кочубей. Роль Петра едва ли не «служебная».

** *

Окомпозиции «Полтавы» писали многие исследователи, начи-

ная с В. Г. Белинского, который в числе первых заговорил о структурном несовершенстве поэмы, о слабости ее композиционного членения. По утверждению критика, поэма «Полтава» была лишена «единства мысли и плана»3. Белинский исходил из восприятия поэмы Пушкина как эпической, ибо в ней поэт коснулся «величайшей эпохи русской истории», «царствования великого преобразователя России» и «величайшего его события — Полтавской битвы, в торжестве которой заключалось торжество всех трудов, всех подвигов, <…> всей реформы Петра Великого»4. Однако именно на этом основании критик-

1Байрон Дж. Г. Мазепа / перевод Г. Шенгели // Байрон Дж. Г. Собрание сочинений: в 4 т. М.: Правда, 1981. Т. 3. С. 5.

2Поистине шекспировского масштаба.

3Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья седьмая. Поэмы «Цыгане», «Полтава», «Граф Нулин» // Белинский В. Г. Собрание сочинений: в 3 т. / под общей редакцией Ф. М. Головенченко. Т. III. Статьи и рецензии 1843–1848. М.: ОГИЗ, ГИХЛ, 1948. С. 358.

4Там же.

15

демократ выстроил и упрек, обращенный к Пушкину: «Но в поэме Пушкина, состоящей из трех песен, Полтавская битва, равно как и герой ее — Петр Великий, являются только в последней (третьей) песне, тогда как две заняты любовию Мазепы к Марии и его отношениями к ее родственникам»1. По мысли критика, «Полтавская битва составляет как бы эпизод из любовной истории Мазепы и ее развязку» и «этим явно унижается высокость такого предмета, и эпическая поэма уничтожается сама собою!»2. Поглощенный своей идеей, навязываемой тексту Пушкина, «неистовый Виссарион» не удержался от восклицательных (порицательных) знаков и заключил: «А между тем эта поэма носит название “Полтавы”; следственно, ее героем, ее мыслию должна бы быть Полтавская битва, ибо название поэтического произведения всегда важно, потому что оно всегда указывает или на главное из его действующих лиц, в котором воплощается мысль сочинения, или прямо на эту мысль. Вот <…> ошибка Пушкина, и ошибка великая!»3 Между тем суждение авторитетного Белинского категорически не верно, поэма Пушкина отличается стройной, продуманной и красивой композиционной логикой.

Песнь первая в пирамидальной структуре поэмы Пушкина занимает исходную (базовую) ступень — знакомит с центральными персонажами поэмы, выстраивает образно-сюжетную диспозицию.

Пространственным центром хронотопа первой песни оказываются географические просторы Полтавщины, дома и хутора, луга и табуны знатного и родовитого Кочубея —

Богат и славен Кочубей. Его луга необозримы; Там табуны его коней

Пасутся вольны, нехранимы. Кругом Полтавы хутора Окружены его садами,

Имного у него добра, Мехов, атласа, серебра

Ина виду, и под замками (с. 181).

1Там же. С. 378.

2Там же.

3Там же. С. 379. Примерно в том е ключе высказывался и И. В. Киреевский, который писал: «Посвятив первые две песни преимущественно любви Мазепы и Марии, Пушкин окончил свою повесть вместе с концом второй песни; <…> всю третью песню можно назвать почти лишнею» (Киреевский И. В. Обозрение русской словесности за 1829 год // Денница: альм. 1830. С. 9).

16

Первое же примечание, которое дает Пушкин к тексту, с одной стороны, «документирует» сведения о Кочубее — «Василий Леонтьевич Кочубей, генеральный судия, один из предков нынешних графов» (с. 222), с другой стороны, обнаруживает некую почти не заметную на раннем этапе «избыточность». Вероятно, именно на этом основании исследователи полагали, что примечания Пушкина «довольно случайны»1. Действительно, если номинация «генеральный судия» характеризует социальный статус исторического Кочубея, то оборот «один из предков…» (зачем-то) связывает его имя с Кочубеями, современными Пушкину. Но случайность Пушкина не случайна. Поэт исходно, едва ли не в первой фразе, устанавливает связь прошлого и настоящего, исторического и современного2.

В первых же строках первой песни закладывается поэтический принцип, которому будет следовать поэт на протяжении всего повествования: стилевой контраст, смысловая антитеза, отчетливое противопоставление будут организовывать текст, обеспечивать взаимопритяжение его «конфликтных» точек.

Но Кочубей богат и горд Не долгогривыми конями,

Не златом, данью крымских орд, Не родовыми хуторами — Прекрасной дочерью своей Гордится старый Кочубей (с. 181).

Прием стилевой литоты, столь характерной для фольклорных произведений (как русских, так и украинских), позволяет Пушкину посредством многократно использованного отрицания (но…, не…) акцентировать важнейший, если не единственный предмет гордости Кочубея: выделить (маркировать) образ его прекрасной дочери.

И то сказать: в Полтаве нет Красавицы, Марии равной (с. 181).

1Измайлов Н. В. Пушкин в работе над «Полтавой». С. 17.

2Прав был Ю. М. Лотман, когда писал о примечаниях и комментариях Пушкина, что они привносятся в текст «с целью толкнуть читателей к догадкам относительно биографического смысла тех или иных стихов» и что этот прием стал для Пушкина южного периода «такой же системой, как многозначительные умолча-

ния и пропуски в текстах, имеющие целью не скрыть интимные чувства автора, а привлечь к ним внимание ». См.: Лотман Ю. М. Посвящение «Полтавы»

(Адресат, текст, функция) // Лотман Ю. М. Пушкин. СПб.: Искусство-СПб., 1995.

С. 253–265.

17

В тексте поэмы впервые озвучивается имя героини. И к нему в примечаниях Пушкин тотчас дает пояснение: «У Кочубея было несколько дочерей; одна из них была замужем за Обидовским, племянником Мазепы. Та, о которой здесь упоминается, называлась Матре-

ной» (с. 222).

Обыкновенно исследователи говорят о том, что Пушкин намеренно изменил имя героини, поскольку оно «не подходило» для героини лирической поэмы1. Например, Н. В. Измайлов полагает: «…это имя было очевидно неприемлемо в поэме, особенно в ее лирических и драматических местах, где еще очень явственны приемы байронического стиля, с его идеальными, даже экзотическими героинями, носящими соответственно поэтические имена. <…> имя “Матрена” в качестве имени героини поэмы звучало бы для читателей пародически, было бы диссонансом, нарушающим цельность образа»2.

Однако подобный аргумент представляется неубедительным: если Пушкин намеренно заменил (скрыл) «неблагозвучное» имя Матрена, то с какой целью он на него же прямо указал в примечании? В случае его «пародичности» разумнее было бы не упоминать его вовсе. Нам представляется, что акцент (пояснение в примечаниях) был сделан сознательно. Но зачем?

На наш взгляд, Пушкин вел «двойную игру»3: заменой «простолюдинного» (применительно к дочери гетмана!?) имени героини4 он не только не отодвигал реальную личность на второй план, но, наоборот, намеренно подчеркивал сходство, связь и сопоставление Матрены и Марии, приближал к нужной ему параллели, вынуждал помнить о двойственности (= наложении) судеб героини исторической и героини литературной. И тогда если не всем читателям, то адресату посвящения становилась ясна та параллелическая соотнесенность, кото-

1Комментарий к Собр. соч. Пушкина: «В выборе имени героини Пушкин колебался. Историческое имя дочери Кочубея было Матрена, а имя это вызывало неподходящие ассоциации для героини эпической поэмы» (с. 422). Пушкин действительно искал имя героини — судя по черновикам, первоначально она была Матреной, Анной, Натальей [?].

2Измайлов Н. В. Пушкин в работе над «Полтавой». С. 33.

3Писал многопланово, многоуровнево, с явным подтекстом. Вспомним наставление Пушкина Вильгельму Кюхельбекеру: «Милый, вспомни, что ты если пи-

шешь для нас, то печатаешь для черни; она принимает вещи буквально»

(А. С. Пушкин — В. К. Кюхельбекеру, 1–6 декабря 1825 г. Михайловское). Подоб-

ной буквальности Пушкин бежал и в «Полтаве».

4 Имя Матрёна — от латинского matrona, «мать семейства, почтенная, уважаемая».

18

рую актуализировал поэт в повествовании о Полтаве: Матрена Кочубей → Мария Кочубей → Мария Раевская.

Если же вообразить, что Пушкин действительно избегал неблагозвучия имени, то первую замену, которую он должен был произвести, стало бы имя Мазепы. Как свидетельствует словарь В. И. Даля, происхождение фамилии героя связано с корнями «мазать, пачкать, неряшествовать». По сведениям википедии, «фамилия Мазепа ведет свое начало от прозвища Мазепа. Оно, в свою очередь, имеет украинские корни и восходит к слову “мазепа”, которое в Малороссии употреблялось по отношению к неряшливому, грубоватому или неумному человеку»1. Однако Пушкин не покусился на имя «Мазепа», не попытался его «облагородить», снять его «пародичность».

Между тем заметим, что в пределах одной печатной страницы, открывающей поэму Пушкина и знакомящей с героями, топос «Полтава» обозначен поэтом не единожды. Повтор названия мест — Полтава — наводит на мысль о контртезисе, который может быть выдвинут в противовес обвинениям В. Г. Белинского, упрекавшего поэта в том, что поэма Пушкина названа не верно («эта поэма носит название “Полтавы”; следственно, ее героем <…> должна бы быть Полтавская битва»). Однако Пушкин, в отличие от Белинского, расширяет семантическую сферу слова Полтава, наделяя его не только памятью о Полтавском бое, но и чувствами к Полтаве-земле, Полтавщине, к тем местам, которые были памятны ему по «южной ссылке» и где располагалось «родовое гнездо» семейства Раевских, то есть адреса- та(-тов) его поэмы. Пушкин не локализует хронотоп поэмы, а экспансирует (раздвигает) его, выводя за пределы исторического сражения 1709 года, но возрождая в памяти реципиента живописные картины (родной ей, им) Полтавской земли — Полтавы.

В этом плане важным оказывается тот аргумент, что «Предисловие», в котором Пушкин первоначально как будто бы ориентировал читателя на восприятие событий Полтавского сражения («Полтавская битва есть одно из самых важных и самых счастливых происшествий царствования Петра Великого…»), в последующих изданиях снимается поэтом безвозвратно. Становится очевидным, что предисловие нужно было автору только для того, чтобы «отвлечь внимание» цензуры и обеспечить «проходимость» текста в печать (тактический ход, к которому поэт прибегал в своем творчестве неоднократно, напри-

1 URL: http://names.neolove.ru/last_names/12/ma/mazepa.html

19

мер, в «Медном всаднике» или «Капитанской дочке»1). Важным для поэта оказывается восприятие локуса «Полтава» не как обозначение исторического события, но как указание на те места, в которых проходит жизнь героев (и их реальных «отражений»).

На фоне полтавских — черкасских, каменских, белоцерковских

— пейзажей более живописным предстает портрет главной героини:

Она свежа, как вешний цвет, Взлелеянный в тени дубравной. Как тополь киевских высот, Она стройна. Ее движенья То лебедя пустынных вод Напоминают плавный ход, То лани быстрые стремленья. Как пена, грудь ее бела. Вокруг высокого чела, Как тучи, локоны чернеют. Звездой блестят ее глаза;

Ее уста, как роза, рдеют (с. 181).

Трудно счесть столь романтизированный портрет героини реалистичным, но он едва ли не в деталях повторяет черты живописного портрета М. Н. Раевской (1824, неизвестный художник)2. И образ героини (литературной и изобразительной) вновь сформирован акцентированными антитетичными парами: белый ↔ черный, свет (цвет) ↔ тень, плавный ход ↔ быстрое стремленье, и др., придающими персонажу черты страстности и порывистости.

Однако кажущееся романтическим «двоемирие» преодолевается Пушкиным еще одной антитезой, более содержательной:

Но не единая краса <…> В младой Марии почтена:

1См. об этом подробнее: Богданова О. В. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. СПб., 2019; Богданова О. В. «Медный всадник» А. С. Пушкина (памятник святому братству). СПб., 2019; и др.

2По утверждению специалистов, поэт тщательно работал над описанием внешности героини. «Пушкин марал свои стихи, возвращался к ним и снова заменял подругому» (Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина / общ. ред. и вст. ст. Г. М. Фридлендера; подг. текста и комм. А. А. Карпова. М.: Современник,

1984. 476 с.; Глава ХVI. Зима 1827–1828 г. и «Полтава». С. 193–202).

20