Моби Дик

китов. По-моему, этот великий человек больше достоин славы, чем Александр Македонский, захвативший и разрушивший сотни городов. Что же касается меня самого, то должен вам признаться, что всем лучшим, что есть во мне, я обязан тем, что был китобоем, ибо китобойное судно стало для меня и школой, и университетом.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Рыцари и оруженосцы

Старшим помощником капитана шел на «Пекоде» урожденный нантакетец мистер Старбек. Он, должно быть, родился во время голода или засухи, а может быть, нантакетское солнце, тридцать лет всходившее над его головой, вытопило из него все лишнее. Худощавость его не была ни следствием забот и волнений, ни, тем более, признаком телесной немощи; вовсе нет. Его чистая кожа туго обтягивала тело, забальзамированное железным здоровьем, и Старбек, словно египетская мумия, готов был встретить грядущие десятилетия, не поддаваясь ни полярным снегам севера, ни знойному солнцу юга.

В его глазах можно было увидеть отражение бесчисленных опасностей, с которыми ему пришлось сразиться. Это был стойкий и уравновешенный человек. Но, при всей закаленности его духа, долгое одиночество в бурных морях склонило этого от природы разумного моряка к различного рода суевериям. Он верил в предзнаменования и предчувствия, перед которыми нередко отступал его суровый разум. Но еще больше могли поколебать его твердость воспоминания о далеком доме, о сыне и молодой жене. И, подобно многим по-настоящему отважным и честным людям, он иногда сдерживал в себе внезапные порывы безрассудной отваги, понимая, что самое надежное и полезное мужество — это то, которое основано на трезвой оценке опасно-

61

сти, и что отчаянно храбрый товарищ может иногда оказаться опаснее труса.

«Да, — говорил о нем Стабб, второй помощник капитана, — такого осторожного китобоя, как наш Старбек, пожалуй, нигде не сыскать».

Но мы еще увидим, что означает слово «осторожный», когда его произносит Стабб или вообще китобой.

Старбек не гонялся за опасностями и к храбрости относился без всяких сантиментов; для него она была просто необходимой вещью, которая всегда под рукой и может потребоваться в любую минуту. Он считал, что храбрости, так же, как мяса и масла, следует иметь на корабле побольше, но тратить ее с умом. Он никогда не пускался в погоню за китом после захода солнца и не упорствовал, преследуя врага на своем вельботе, ибо рассуждал так: «Я плаваю по бурным океанам для того, чтобы, убивая китов, добывать себе пропитание, а вовсе не для того, чтобы киты с той же целью убивали меня». О том же, что сотни людей, увлекаясь преследованием, нашли свою смерть, Старбек знал лучше многих других, потому что в бездонных глубинах океана погибли и отец его, и брат.

Иесли, несмотря на эти воспоминания, рассуждения

исуеверия, Старбек вступил в смертельные схватки с волнами, ветрами и исполинскими чудовищами, сохраняя при этом замечательную отвагу, то это оттого, что он действительно был человеком необычайного, выдающегося мужества, к которому в глубине души стремится каждый из нас.

Второй помощник капитана, Стабб, был уроженцем мыса Код. Беспечный весельчак, он невозмутимо встречал любые опасности и в самые критические минуты оставался спокойным и беззаботным. Во время смертельных схваток с китом он командовал вельботом так, будто сидел за праздничным столом и матросы были его дорогими гостями. В своей лодке он старался устроиться наиболее удобно

62

и комфортабельно, словно это была не лодка, а роскошный экипаж. А в схватке с разъяренным китом он спокойно и даже небрежно приподнимал свою безжалостную острогу, как слесарь, насвистывая, берется за молоток. И даже вонзая острогу в обезумевшее от ярости чудовище, он не переставал напевать свою любимую песенку. Я не знаю, что он думал о смерти, да и думал ли о ней вообще, но, если даже как-нибудь после сытного обеда ему и пришла в голову мысль о смертном часе, то скорее всего он представлял себе свой смертный час как некую команду, что-то вроде: «Всех свистать наверх!», а что там наверху придется делать, это уж там видно будет, и нечего об этом думать раньше времени.

Но что особенно помогало Стаббу так весело и бесстрашно нести бремя жизни, так это его трубка, потому что короткая черная трубочка во рту была столь же неотъемлемой частью его лица, как, скажем, его широкий приплюснутый нос, хотя, честно говоря, я скорее могу себе представить, как Стабб вылезает из-под одеяла без носа, чем без трубки. Возле своей койки он постоянно держал несколько набитых трубок и, отправившись на боковую, мог не вставая выкурить их все до последней, разжигая одну от другой и тут же набивая снова, чтобы они всегда были наготове, — ведь, одеваясь утром, Стабб первым делом совал не ноги в брюки, а трубку в зубы. Я думаю, что беспрерывное курение и было главной причиной его отличного расположения духа, потому что дым его трубки как бы разгонял все горести и заботы, которые, как всем известно, по утрам витают в воздухе, и над землей, и над морем.

Третьим помощником капитана был Фласк, уроженец Тисбери, что на острове Вайньярд — низенький, крепкий, румяный мужичок, весьма задиристо настроенный по отношению к китам, будто они были его личными врагами, которых он должен немедленно уничтожать, где бы их ни

63

увидел. Никакого восхищения или благоговения перед исполинскими размерами и тайными повадками китов он не испытывал, опасности в сражении с этими чудовищами не находил и вообще могучий властелин океанов был в его представлении чем-то вроде мыши, или, лучше сказать — водяной крысы, охота на которую требовала лишь самой малой хитрости и сноровки. Эта глуповатая отвага способствовала несколько легкомысленному отношению Фласка к промыслу, и он преследовал свою добычу исключительно ради удовольствия, так что трехлетние скитания по океанам он воспринимал всего лишь как веселую прогулку.

Три помощника капитана — Старбек, Стабб и Фласк — были самыми главными людьми в экипаже «Пекода». Им поручалось командование тремя вельботами. В предстоящем грандиозном сражении, когда капитан Ахав пошлет на врага всю свою армию, эти три китобоя должны стать как бы командирами трех полков. Еще их можно было бы сравнить со средневековыми рыцарями, вооруженными зазубренными острогами, словно длинными пиками; тем более что у каждого командира вельбота, подобно их средневековым коллегам, есть как бы оруженосец — это гарпунщик, который во время боя подает рыцарю-китобою запасную острогу вместо погнутой в схватке или выбитой из рук.

Обычно командира вельбота и гарпунщика связывает очень близкая дружба, поэтому совсем не лишнее здесь упомянуть гарпунщиков «Пекода» и сказать, кто из них плавал на чьем вельботе.

Прежде всего, я назову Квикега, которого взял на свой вельбот Старбек. Но с Квикегом мы уже знакомы.

Следующим идет Тэштиго, чистокровный индеец из Гейхеда, западной оконечности острова Вайньярда, откуда происходят самые отважные гарпунщики Нантакета. Длинные прямые черные волосы Тэштиго, его выступающие скулы и сверкающие глаза неоспоримо доказывали,

64

что он унаследовал кровь гордых охотников, некогда бродивших по лесным дебрям с луком в руках по следам диких лосей. Тэштиго был оруженосцем Стабба.

Третьим гарпунщиком был Дэггу — черный как смоль негр — гигант с поступью льва. В ушах у него болтались два золотых кольца, таких огромных, что матросы называли их рымами и поговаривали, что не худо бы их приспособить для крепления фалов. Еще в юности Дэггу нанялся на китобойное судно, как-то посетившее уединенный залив на его родном побережье, и с тех пор многие годы провел в охоте за китами, почти не сходя на берег, и, быть может, поэтому он сохранил в неприкосновенности чувство собственного достоинства, свойственное воинственным дикарям, и, надменный, как жираф, расхаживал по палубе во всем великолепии своего гигантского роста. Глядя на него снизу вверх, белый человек чувствовал себя маленьким и немощным

ибыл похож на белый флаг, молящий о перемирии могучую черную крепость. Смешно сказать, но этот черный гигант был оруженосцем крошечного легкомысленного Фласка.

Что же касается остальных членов нашего экипажа, то почти все они были рождены на различных островах, то есть были коренными островитянами — и в прямом и в переносном смысле. Я хочу сказать, что каждый из нас жил своей собственной жизнью, со своими радостями, привязанностями, надеждами, — жил как бы на маленьком островке среди мирового океана несправедливости, горя

иобид. И вот все мы объединились под водительством старого Ахава и плывем в одном фарватере, чтобы выследить все зло этого мира и призвать его к ответу. Немногие из нас выйдут живыми из этого поединка. Не вернется маленький негритенок Пип. Он уйдет из мира раньше всех. Бедный мальчик из Алабамы! На баке нашего мрачного «Пекода» вы скоро увидите его с тамбурином в руках, и он будет бить в свой тамбурин, как бы предвидя тот час, когда ему прикажут вскарабкаться на бесконечную мачту,

65

которая достигает самого неба, оттуда он будет бить и бить в свой тамбурин, и хотя здесь, на земле, его считали трусишкой, там, на небе, он будет прославлен как герой.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Капитан Ахав

Прошло несколько дней, а капитан Ахав все еще не выходил из своей каюты. Его помощники аккуратно сменяли друг друга на вахте, и можно было подумать, что они полновластные командиры корабля, если бы временами они не спускались в капитанскую каюту, возвращаясь оттуда с приказами столь неожиданными и безапелляционными, что сразу обнаруживалась вся условность их власти.

Каждый раз, поднимаясь на палубу, я нетерпеливо глядел на шканцы, не увижу ли там капитана; теперь, посреди бескрайнего океана, смутное беспокойство, которое вызывала у меня загадочность Ахава, превратилось в глубокое смятение, и все чаще вспоминались странные, бессмысленные пророчества придурковатого оборванца Илии. Но когда, охваченный тревогой, я оглядывал палубу, то ее безмятежность всякий раз убеждала меня в бесчеловечности моих опасений. Слов нет, наша команда представляла собой довольно пеструю толпу, но это я объяснял своеобразием самой профессии китобоев. А трое старших офицеров, помощников капитана — отличных командиров и опытных моряков — были будто специально подобраны так, чтобы рассеять все тревоги и сомнения.

Мы покинули гавань на Рождество, и первые дни нас преследовала суровая стужа. Но мы плыли на юг, зима оставалась позади, и с каждым часом становилось все теплее. И вот, в одно туманное утро, которое никак нельзя было назвать холодным, когда подгоняемый попутным ветром «Пекод» несся вперед, упрямо разрезая океанские

66

волны, я поднялся на палубу. Взглянув на шканцы, я увидел — там стоял капитан Ахав.

Никаких следов болезни на нем не было заметно. Он казался человеком, обгоревшим в пламени, которое опалило его тело, но не успело обглодать его. Весь он был как будто отлит из бронзы, такая в нем чувствовалась могучая сила. Через его лицо проходила странная мертвенносиняя полоса, начинавшаяся где-то под седыми волосами и уходившая по шее за воротник. Она напоминала след, который иногда оставляет молния на коре дерева. Никто не знал, была ли у него эта полоса от рождения или же это след какой-то ужасной раны. Один пожилой индеец из Гейхеда, земляк Тэштиго, утверждал, что, только достигнув сорока лет от роду, получил Ахав это клеймо, и не в яростной схватке с врагами на земле, а во время одного ужасного шторма в океане. Однако другой матрос, которого весь экипаж считал кем-то вроде прорицателя, утверждал, что если капитан Ахав удостоится обычного погребения (что очень маловероятно, добавлял он шепотом), то те, кто его будут обмывать, увидят, что это у него вовсе не шрам, а родимое пятно от макушки и до самых пят.

Хмурое лицо Ахава, прорезанное мертвенно-синей полосой, так поразило меня, что я не сразу даже заметил, насколько мрачность всего его облика усиливалась оттого, что он опирался на искусственную костяную ногу. Я уже раньше слышал, что его нога была сделана из полированной челюсти кашалота. Тот же старый индеец из Гейхеда говорил: «У берегов Японии его корабль потерял все мачты, а сам он потерял ногу. Тогда он сделал себе и новые мачты и новую ногу».

Необычная поза старого капитана поразила меня. На юте «Пекода» вдоль обоих бортов под самыми вантами в досках палубы были просверлены отверстия глубиной около полудюйма. Укрепив костяную ногу в таком отверстии и поднятой кверху рукой держась за ванту, капитан Ахав стоял, выпрямившись во весь рост, и не отрываясь смотрел на море.

67

Безграничная твердость была в этом взгляде и упрямая целеустремленность. Капитан молчал; молчали и его помощники, но выражения их лиц и почти неприметные жесты свидетельствовали о том, что они чувствуют себя в беспредельной власти угрюмого капитана, стоявшего рядом с ними с царственным достоинством и погруженного в неведомые думы, таинственные страдания и величественное горе.

Первый раз Ахав недолго пробыл на воздухе и скоро вернулся в каюту. Но с этого дня его часто можно было увидеть у борта. Он или стоял, уперев искусственную ногу в опорное углубление, или сидел на табурете, который тоже был сделан из китовой кости, или медленно прохаживался по палубе. По мере того как небо становилось яснее и солнце светило приветливее, он все меньше времени проводил в своей каюте, как будто лишь мертвящий холод зимнего моря понуждал его к уединению. Мало-помалу он стал почти весь день проводить на залитой солнцем палубе, но ничего не делал и приказов не отдавал и от этого казался таким же ненужным, как лишняя мачта на корабле. Впрочем, промыслового района мы еще не достигли, все необходимое делали помощники капитана, так что Ахаву пока еще нечем было разогнать мрачные тучи, громоздившиеся на его высоком челе.

Но постепенно летняя веселая погода, лаская старика солнечными лучами и завораживая нежными тонами синего неба, рассеивала его тоску, и, подобно старому дубу, который радуется первым весенним росткам на своем корявом теле, Ахав тоже как бы оттаивал и возвращался к жизни.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Стычка на шканцах

Через несколько дней все льды остались за кормой и над океаном распростерлась теплая и ясная весна. Прекрасны были величавые и надменные звездные ночи. Это

68

великолепное торжество природы сообщало достоинство и могущество не только внешнему миру, но и проникало в души людей, и когда над водой опускался тихий и ласковый вечер, память ткала из его нежных сумерек чистые воспоминания. И душа старого Ахава откликнулась на это колдовство.

Старики не любят спать; как будто чем дольше живет человек, тем более сон напоминает ему о смерти. Седобородые капитаны весьма охотно расстаются с койкой, чтобы нанести визит на спящую палубу. Так было и с Ахавом. Почти все ночи он проводил на шканцах, только изредка заглядывал в свою каюту и, спускаясь по узкому трапу, шептал про себя такие слова: «Будто спускаешься в склеп. Нет, слишком ты стар, капитан, чтобы добровольно ложиться на койку, ведь скоро тебе придется ложиться в могилу».

И вот, каждые сутки, как только поднималась на палубу ночная вахта и моряки наверху охраняли сон моряков, оставшихся внизу, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спящих товарищей, молчаливый рулевой начинал поглядывать в сторону капитанской каюты: и почти сразу же из люка появлялась голова капитана, который, крепко ухватившись за железные поручни, с трудом преодолевал последние ступеньки трапа.

В ночные часы он обычно воздерживался от хождения по палубе, чтобы шагами не разбудить своих усталых помощников, которые, услышав его костяную поступь, быть может, увидели бы во сне лязгающие акульи зубы. Но однажды он вылез на палубу и, глубоко задумавшись, забыл о стуке своей костяной пяты. Растревоженный его тяжелыми шагами, проснулся Стабб и тоже поднялся на палубу.

— Что ж, — заметил он каким-то неуверенно шутливым тоном, — если капитану Ахаву хочется ночью гулять по палубе, то тут, конечно, ничего не скажешь, но... может быть, следовало бы как-нибудь приглушить шаги... ну, допустим, навертеть комочек пакли на...

69

Ах, Стабб! Ты еще не знал своего капитана!

—Разве я пушечное ядро, Стабб, что ты хочешь присобачить ко мне пыж? — ответил Ахав. — Я забыл о проклятой костяшке, это верно, но ты иди к себе, иди вниз, в свою еженощную могилу, где такие, как ты, спят, завернувшись

всаван, чтобы поскорее к нему привыкнуть. Вниз, пес! Быстро! В конуру!

Ошеломленный столь неожиданным оборотом дела, гневом и презрением, которые прозвучали в последних восклицаниях капитана, Стабб на мгновение лишился речи, а затем с достоинством произнес:

—Я не привык, чтобы со мной так обращались, сэр! Да, не привык!

—Прочь! — крикнул Ахав и резко шагнул в сторону, словно спасаясь от яростного соблазна.

—Нет, сэр, обождите! — проговорил Стабб. — Я не стану покорно выслушивать, когда меня называют псом, сэр.

—Тогда я назову тебя трижды ослом, ишаком и мулом. Убирайся прочь сейчас же, или я успокою тебя навеки!

И Ахав шагнул к нему с такой злобой, что Стабб невольно отшатнулся.

«Никогда еще я не сносил такого оскорбления, — думал Стабб, спускаясь по трапу. — Может быть, вернуться и дать ему пощечину? Или... Да что это со мной?.. Или...

встать на колени и молиться на него?.. Н-да, это была бы первая молитва в моей жизни... Странно, очень странно, что это со мной происходит... Да и сам он какой-то странный. Ах, задери его дьявол, это самый странный капитан, с каким только приходилось мне плавать. Как он на меня накинулся! А глаза — как ружейные дула! Уже не сумасшедший ли он? Во всяком случае ясно, что он что-то задумал и это так же верно, как то, что по палубе кто-то ходит, если доски скрипят под ногами. Ведь он за сутки и трех часов не проводит на койке, да и тогда не спит. Говорил же мне стюард Пончик, что к утру вся постель старика измя-

70