Моби Дик

Я стоял на верхушке фок-мачты, прислонившись спиной к провисшим вантам; стоял, полусонный и беспомощный, перед властной дремотой, праздно раскачиваясь вместе с мачтой над океаном. Сон все больше и больше овладевал мной. Я еще успел заметить, что двое других дозорных — на гроте и бизани — уже мирно спят, и в следующую минуту мы все трое безжизненно раскачивались над палубой, а внизу, под нами, сладко похрапывал, клюя носом над румпелем, рулевой. И не только на палубе все спали, но и за бортом; сами волны, казалось, сонливо кивали праздными гребешками, и сонный восток, склонившись над застывшим океаном, опустил голову на плечо запада, и сладко дремало повисшее над ними солнце.

Но вдруг словно пузырьки всплыли перед моими опущенными веками; руки судорожно стиснули поручни, и какая-то неведомая милосердная сила спасла меня от падения вниз. Я вздрогнул и вернулся к жизни. И сразу же увидел: меньше чем в сорока саженях от подветренного борта, сверкая широкой, точно днище перевернутого фрегата, лоснящейся черной спиной, плыл громадный кашалот. Он лениво развалился на воде, неторопливо пуская фонтаны, и больше всего походил на дородного лежебоку, покуривающего трубочку после обеда. Но увы, мой бедный лежебока! Эта трубочка будет последней, которую тебе суждено выкурить! Словно по взмаху волшебного жезла, уснувший корабль пробудился.

— Готовь вельботы! — приказал Ахав.

Неожиданный шум на корабле, очевидно, встревожил кита, и раньше, чем вельботы были спущены на воду, он величественно развернулся и неторопливо поплыл прочь, держась с достоинством, будто он вовсе нас не заметил. И все же капитан Ахав приказал разговаривать шепотом и грести с осторожностью. Тихо, но энергично работали мы короткими гребками — легкий ветерок был слишком слаб, чтобы наполнить паруса — и наши вельботы сколь-

131

зили по воде бесшумно, как привидения. Но вдруг чудовище взмахнуло гигантским хвостом, и, словно утес, проглоченный землетрясением, кашалот исчез в пучине океана.

Стабб не спеша достал трубку и, чиркнув спичкой о шершавую ладонь, принялся раскуривать свою носогрейку, ожидая новой встречи с противником. И тот не заставил себя долго ждать. Всплыв на поверхность, он оказался прямо перед дымящейся трубкой, предоставив курильщику счастливую возможность стать героем сражения.

—Гони его, гони, ребятушки! — закричал Стабб, и слова из его глотки вырывались вместе с табачным дымом. — Только не спешите, мальчики, времени у нас вагон, но и не отставайте, крошечки мои, не отставайте... Вот так, вот так... Спокойнее, спокойнее, деточки... Но все-таки подстегните его как следует. А ну, Тэштиго, гребни-ка разок посильнее. Гони его, Тэш, сыночек мой, гони его в хвост

игриву! Поднажмите все вместе, детки мои! Гоните его, гоните! Не дайте ему передохнуть, преследуйте его, как тысяча чертей! Вот так, так, мальчики, чтобы все мертвецы перевернулись в своих могилах. А ну, дружнее, еще дружнее, дьявол вас побери!..

—У-ух! Уа-уух! — заорал в ответ краснокожий Тэштиго, издавая древний боевой клич индейцев, и в неистовстве так рванул веслом, что все гребцы полетели со своих мест.

Его свирепые вопли сопровождались не менее дикими возгласами с других вельботов.

—Ки-ии! Ки-ии! — тянул Дэггу, раскачиваясь взад

ивперед на своей банке, точно запертый в клетке тигр.

—Каа-ла! Каа-ла! — завывал Квикег, причмокивая губами, точно он высасывал кровь из куска свежего мяса.

Так, гонимые воплями и веслами, вельботы резали водную гладь, Стабб по-прежнему возглавлял погоню, подбадривая гребцов и не переставая дымить своей трубкой. Надрываясь, из последних сил жали матросы на весла, пока наконец не раздался желанный приказ:

132

— Вставай, Тэштиго! Дай ему! Тэштиго метнул гарпун.

Весла вспенили воду; в тот же миг что-то горячее со свистом заскользило по рукам и запястьям. Это был линь. Секундой раньше Стабб успел еще раз обвести его вокруг лагрета, и теперь над бешено крутящимися петлями поднимался голубой дымок, сливавшийся с табачным дымом Стаббовой трубки. Но прежде чем свиться кольцами вокруг лагрета, жгучий линь пробегал меж ладонями Стабба, который случайно обронил брезентовые рукавицы, и потому ладони его были обнажены, и горячий линь скользил меж ними точно остро отточенный клинок.

—Смочи линь, смочи его! — заорал Стабб гребцу, сидевшему возле кадки, и тот, сорвав с головы шапку, зачерпнул ею воды из-за борта. Линь еще раз обернули вокруг лагрета и закрепили. Теперь вельбот мчался на буксире среди клокочущей пены, а Тэштиго и Стабб поменялись местами — Тэштиго прошел на корму, а Стабб на нос.

Туго натянутый над лодкой линь вибрировал словно струна. Теперь у шлюпки как бы два киля — один резал воду, другой — воздух. Каскады брызг взлетали из-под носа, нескончаемый водоворот ревел за кормой, и стоило комунибудь из матросов пошевелить хотя бы мизинцем, как дрожащее, стонущее суденышко ложилось бортом на воду. Так мчались китоловы, вцепившись в банки, чтобы не оказаться за бортом. Казалось, что они пересекли уже всю Атлантику и весь Тихий океан, когда выбившийся из сил кит стал понемногу сбавлять скорость.

—Выбирай! Выбирай! — заорал Стабб, и все гребцы, повернувшись лицом к носу лодки и ухватившись за линь, стали подтягивать к киту все еще стремительно мчащийся вельбот. Скоро они поравнялись с чудовищем, и Стабб, покрепче упершись коленом в брус, прикрепленный на носу лодки, принялся наносить кашалоту удары острогой.

133

Стремительные, как горные речки, потоки крови стекали с боков гигантской туши. Раненый кашалот плыл теперь не среди морских волн, а среди собственной крови, которая бурлила и пенилась вокруг него. Уходящее солнце играло на поверхности багровых волн, бросая кровавый отсвет на лица матросов. А возбужденный охотой Стабб, неистово дымя своей трубкой, снова и снова вытаскивал на борт острогу, выпрямлял ее, постукивая лезвием о борт, и заново пускал в ход.

—Подгребай! Подгребай! — кричал он, когда ярость умирающего кашалота стала ослабевать. — Подгребай ближе! — И вельбот подошел вплотную к своей измученной жертве. Тогда, перегнувшись за борт, Стабб медленно погрузил длинное лезвие остроги в тело кита и принялся постепенно загонять его все глубже и осторожно поворачивать в разные стороны, будто нащупывая проглоченные чудовищем золотые часы, которые он опасался разбить прежде, чем они будут извлечены на поверхность. Но этими золотыми часами была сама жизнь морского исполина.

ИСтабб добрался до нее! Выйдя из предсмертного оцепенения, кашалот вдруг стал неистово биться, взбивая кровавую пену и окружив себя непроницаемой стеной кипящих брызг. Едва избежав гибели, лодка вслепую выбралась из этих клокочущих кровавых сумерек на свет божий.

Но вот буря, поднятая умирающим, улеглась. Бока его медленно вздымались и опадали, дыхало прерывисто сужалось и расширялось, и вдруг фонтан густой багровой крови взметнулся высоко в настороженно-притаившийся воздух, и, падая вниз, кровь заструилась по неподвижному телу.

—Он умер, мистер Стабб, — сказал Дэггу.

—Да, обе трубки догорели до дна, — согласился Стабб и, вынув изо рта свою трубку, выбил из нее пепел и минуту стоял неподвижно, устремив взгляд на свою добычу, которая безжизненно колыхалась на воде.

134

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

По поводу метания гарпуна

Несколько слов об эпизоде, упомянутом в предыдущей главе.

Согласно установившемуся обычаю, на корме отвалившего от судна вельбота в качестве временного рулевого сидит его командир, впоследствии поражающий кита острогой, а гарпунщик, берущий кита на линь, размещается на противоположном конце шлюпки, то есть на носу, и работает передним веслом, которое и называется гарпунерским.

Для того чтобы вонзить гарпун в тело кита, нужна рука сильная и твердая. Между тем гарпунщику, какой бы долгой и изнурительной ни была погоня, приходится вовсю налегать на свое весло, чтобы подать остальным матросам пример сверхчеловеческой энергии, к тому же издавая при этом неустрашимые громогласные возгласы, — а каково орать во все горло в то время, когда тело напряжено, а мышцы чуть ли не лопаются от натуги, — может представить себе лишь тот, кто сам хоть раз проделывал это. Я, например, не в состоянии усердно вопить и отважно трудиться в одно и то же время.

И вот, среди хрипа и воплей, изнуренный гарпунщик, сидящий спиной к движению, вдруг слышит взволнованный крик: «Встань и дай ему!» Теперь он должен поднять из воды свое весло, закрепить его, затем обернуться, достать из развилки гарпун, и, собрав остаток сил, стоя метнуть его в кита. Не удивительно, что из пятидесяти заброшенных гарпунов едва ли пять успешно достигают цели; не удивительно, что на головы незадачливых гарпунщиков так часто обрушиваются проклятия и ругань; не удивительно, что порой у гарпунщика в лодке лопаются кровеносные сосуды; не удивительно, что иной китобоец, проплавав четыре года, возвращается в порт, не добыв

135

и четырех бочек жира; не удивительно, что многие судовладельцы считают китобойный промысел убыточным делом — ведь успех всего плавания зависит от гарпунщика, а если тот измотан за время погони до полного изнеможения, разумно ли ждать, что в решающий миг у него хватит сил?

Так вот я утверждаю, что не после тяжких трудов должен гарпунщик браться за оружие, а после полного отдыха — тогда и работа его будет успешной.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Ужин Стабба и проповедь кока

Своего кита Стабб убил довольно далеко от корабля. Был штиль; впрягшись цугом, три вельбота медленно потащили добычу к «Пекоду». И вот несколько часов мы, восемнадцать мужчин, своими тридцатью шестью руками и ста восемьюдесятью пальцами, медленно, с тяжким усилием волочили тяжелую тушу по морю, а она, казалось, вовсе не двигалась, так была огромна и тяжела. На великом канале Хэнь-Хо, или как там его называют, четверо или пятеро китайцев тянут бечевой тяжело груженную джонку со скоростью мили в час, а мы свою гигантскую баржу тащили втрое медленнее, словно она была доверху загружена свинцовыми чушками.

Стемнело, но фонари на грот-мачте «Пекода» указывали нам путь. Подойдя ближе, мы увидели Ахава с фонарем в руке. Равнодушно поглядев на китовую тушу, он отдал несколько обычных распоряжений, затем передал фонарь одному из матросов и спустился в свою каюту, откуда больше не появлялся до утра.

Хотя во время охоты капитан Ахав выказал свойственную ему энергию, но теперь, увидев добычу, он почувствовал какое-то смутное недовольство, будто эта безжизненная туша напомнила ему о том, что Моби Дик еще жив

136

иразгуливает на свободе и что даже тысячи убитых китов ни на йоту не приблизят ту минуту, когда свершится его великая, безумная цель.

Скоро по звукам, раздавшимся на палубе «Пекода», можно было подумать, что команда готовится бросить якорь прямо посреди океана: тяжелые цепи с лязгом

игрохотом тащили по палубе и спускали за борт. Но бряцающие эти узы готовились не для корабля, а для гигантской туши. Пришвартованная головой к корме, а хвостом к носу корабля, она покачивалась рядом с «Пекодом»,

ив ночной мгле и судно и мертвый кит походили на двух громадных волов под общим ярмом, один из которых лег, а другой еще стоит.

Вто время как мрачный Ахав сохранял (по крайней мере, пока был на палубе) абсолютное спокойствие, воодушевленный победой Стабб проявлял признаки несвойственного ему возбуждения, впрочем, вполне веселого

идобродушного. Он так непривычно суетился, что уравновешенный Старбек, его непосредственный начальник, молча уступил ему на время свои права, предоставив в одиночку заправлять всеми делами. Вскоре обнаружилось еще одно дополнительное обстоятельство, приведшее Стабба в столь редкостное состояние: он был большим любителем поесть, и оказалось, что для него нет вкуснее блюда, чем бифштекс из китового мяса.

— Я не лягу спать, пока не съем бифштекса, — сказал он. — Эй, Дэггу, лезь за борт и вырежь мне славный кусок из филейной части!

Здесь уместно заметить, что среди жителей Нантакета можно встретить немало почитателей упомянутой Стаббом части китовой туши — то есть сужающейся ее оконечности, переходящей в хвост.

К полуночи бифштекс был вырезан и зажарен, и при свете двух спермацетовых фонарей Стабб решительно приступил к своему ужину, стоя у шпиля, точно у буфет-

137

ной стойки. Но нельзя сказать, что он ужинал в одиночестве. Тысячи акул, кружась вокруг мертвого исполина, пировали в этот час вместе со Стаббом, жадно вгрызаясь

вжирную тушу. Спящие в кубрике матросы вздрагивали от каждого удара акульего хвоста, нанесенного по корпусу всего в нескольких дюймах от сердца спящего.

Хотя среди ужасов морского сражения акулы всегда тут как тут, и точно голодные псы вокруг стола, на котором режут сырое мясо, со страстной жадностью взирают на палубы, готовые разорвать любого человека, упавшего или брошенного за борт, все же нет случая, когда акулы собрались бы в столь бесчисленном количестве и в столь славном расположении духа, как вокруг мертвого кашалота, пришвартованного к китобойцу посреди ночного океана.

Но Стабб пока что не обращал внимания на чавканье пирующих вместе с ним акул, как они не обращали внимания на причмокивание его лоснившихся от жира губ.

—Эй, кок! Кок! Где ты там, Баранья Плешь? — вдруг закричал он, пошире расставляя ноги как бы для того, чтобы создать своему ужину более прочную основу, и одновременно вонзая вилку в бифштекс, словно острогу

вкита. — Кок! Эй, кок! Плыви сюда.

Старый негр, не слишком ликуя по поводу того, что его подняли с теплой постели в столь неурочное время суток, тяжело ковыляя, тащился с камбуза. У него было что-то неладно с коленными чашечками, которые ему не удавалось содержать в таком же блестящем состоянии, как всю остальную посуду на корабле. Баранья Плешь, как все его называли, шаркал и волочил ноги, опираясь на кочергу, и, дохромав до шпиля, остановился по другую сторону Стаббовой стойки, опершись о свою печную трость, согнув старческую поясницу и выставив вперед то ухо, которым он слышал лучше.

— Кок! — сказал Стабб, поддев на вилку и проглотив кусок красноватого мяса, — тебе не кажется, Баранья

138

Плешь, что этот бифштекс пережарен, а? И ты слишком долго бил его, он стал чересчур мягким. Разве я не говорил тебе, что китовый бифштекс должен быть жестким и сыроватым? Вон там за бортом акулы, разве они едят мягкое и пережаренное мясо? Ну, и скандалят же они там! Пойди-ка, поговори с ними, Баранья Плешь, скажи, что никто не помешает им пировать, если только они будут вести себя потише, а то, черт меня побери, даже собственного голоса не услышать. Поди, Баранья Плешь, передай им мои слова. Возьми фонарь и отправляйся. Прочти-ка им проповедь.

Мрачно взяв фонарь, старый негр заковылял к борту. Там он опустил фонарь к воде, как бы для того, чтобы хорошенько разглядеть свою паству, и, перегнувшись через борт, зашамкал, обращаясь к акулам, меж тем как Стабб незаметно подкрался к нему сзади.

—Шлюшайте, братцы, миштер Штабб прикажал, чтоб вы прекратили этот шертов шум. Шлышите? Вы што, с ума шошли? Перештаньте чавкать, шертовы дети! Можете набить швое брюхо хоть по шамые иллюминаторы, но только, шерт ваш вожми, прекратите эту швалку.

—Ну, какой ты проповедник? — Стабб хлопнул кока по плечу. — Какого дьявола ты все чертыхаешься и чертыхаешься, черт тебя побери? Разве так произносят проповеди!

—Ну так проповедуйте шами, шэр, — ответил кок и хотел отойти от борта.

—Нет, нет, Баранья Плешь, давай дальше.

—Итак, вожлюбленные братья...

—Вот, вот, — одобрил Стабб, — проповедовать надо ласково, убедительно, — может, тогда подействует.

Кок продолжал:

—Хоть вы ошень прошорливы, но я шкажу вам, братья мои, што это обшорство, эта шадношть... А ну, коншайте хлопать хвоштами! Кому говорю? Да разве што-нибудь ушлышишь в таком шертовом шуме?

139

—Кок! — вскричал Стабб, хватая его за шиворот. — Кончай чертыхаться! Говори с ними как джентльмен.

Проповедь продолжалась:

—Жа ваше обжорштво я, братья мои, ваш не ошень виню — это вина природы и тут уж нишего не поделаешь. Но природу надо шебе подшинять — вот в шем шоль! Конешно, вы акулы; но ешли вы вожмете шебя в руки, то иж акул вы жделаетесь ангелами, ибо вше ангелы ни што иное, как акулы, вжавшие шебя в руки. Так поштарайтесь же, братья мои, вешти шебя прилично и не шпеша угощайтесь этим китом, не вырывайте кушки ижо рта швоего ближнего...

—Славно сказано, Баранья Плешь! — вскричал Стабб. — Вот это по-христиански! Давай дальше.

—Нет шмышла говорить дальше, миштер Штабб, — ответил ему кок. — Эти проклятые жлодеи вше равно рвут кушки друг у друга. Они не ушлышат ни шлова, пока не набьют шебе брюхо, а брюхо у них беждонное, миштер Штабб, а когда они набьют брюхо, то вше равно не штанут шлушать, потому что тогда они опуштятся на дно и там жашнут.

—Ей-богу, Баранья Плешь, я того же мнения. Так что переходи к благословению и вернемся к моему ужину.

Тогда кок простер руки над сборищем рыб и пронзительным голосом закричал:

—Проклятые братья! Шкандальте как можете, вовеки веков! Набивайте швои вонючие желудки, пока не лопнете ко вшем шертям!

—А теперь, кок, — сказал Стабб, возобновляя свою трапезу у шпиля, — стань там, где ты стоял раньше, вон там, против меня, и слушай меня внимательно.

—Шлюшаю, — согласился Баранья Плешь и встал против Стабба, опираясь на кочергу.

—Так вот, — произнес Стабб, небрежно орудуя вилкой, — теперь я намерен вернуться к вопросу о бифштексе. Прежде всего, сколько тебе лет?

140