Книга разлук. Книга очарований

Книга очарований

—Ты, должно быть, любишь, когда тебя держат за уши? — спрашивал другой.

—Скажите, — спросила девочка с большими синими глазами, — вас ваша мама за какое ухо чаще держит?

—Это ему так на заказ уши вытянули, в мастерской, — кричал веселый мальчуган, звонко хохоча.

—Нет, — поправил другой, — он так и родился. Когда маленький был, его не за руку водили, а за ухо.

Гриша поглядывал на своих мучителей, как загнанный зверек, напряженно улыбался и вдруг, совсем неожиданно для веселой детворы, заплакал. Частые мелкие слезы закапали на его курточку.

Дети сразу притихли. Им стало неловко. Они сконфуженно переглядывались и молча смотрели на то, как Гриша плакал, утирая лицо тоненькими руками и, очевидно, стыдясь своих слез.

—Туда же, обижаться, — сердито сказала русово-

лосая красавица Катя, — что ему сделали? Уродец!

—Вовсе он не урод, ты сама урод, — заступился Митя.

—Терпеть не могу, когда говорят грубости, — сказала Катя, досадливо краснея.

Маленькая смуглая девочка в красной юбочке смо-

трела долго на Гришу, хмуря брови, очевидно, размышляя о чем-то. Потом она обвела других детей недоумевающим взором и тихо спросила:

—Так зачем же он улыбался?

331

Федор Сологуб

II

Обновки у Гриши бывали редко, — делать их часто средств не хватало у матери, и потому каждая обновка была ему в большую радость. Наступила осень, стало холодно, — справила Грише мать пальто, шапку, рукавицы. Больше всего порадовали Гришу рукавицы.

Впраздник после обедни он надел все свои обновки

иотправился гулять. Он любил гулять по улицам, и его пускали одного: матери было некогда ходить за ним. Теперь она с гордостью смотрела из окна, когда Гриша степенно проходил по двору. Вспоминая своих зажиточных родственников, которые много обещали, но

мало делали для нее, она думала:

«Вот, и сама справила, слава Богу, обошлась без

них».

Стоял холодный, ясный день; солнце светило не ярко; по воде городских каналов плыли первые тонкие льдины. Гриша ходил по улицам, радуясь и этому бо-

дрому холоду, и своим обновкам, и наивным своим

мечтам, — он всегда принимался мечтать, как только оставался один, и мечтал всегда о подвигах, о славе, о блестящей, о счастливой жизни в роскошных черто-

гах, обо всем, что не похоже на скучную действительность.

Когда Гриша стоял на набережной Мойки и сквозь чугунную решетку смотрел на тонкое сало, плывшее по течению, к нему подошел уличный мальчишка в пота-

332

Книга очарований

сканной одежонке и с покрасневшими от холода рука-

ми. Он заговорил с Гришей. Гриша его не боялся, даже пожалел, что у него озябли руки. Новый знакомец сообщил, что его зовут Мишкой, а фамилия у него Ба-

бушкин, потому что он с матерью живет у бабушки.

—Так как же, — спросил Гриша, — а у твоей матери какая фамилия?

—У матери? — переспросил Мишка, ухмыляясь. —

Ау нее фамилия Матушкина, потому что бабушка ей не бабушка, а матушка.

—Вот как! — с удивлением сказал Гриша. — А вот

у меня с мамой одна фамилия: мы — Игумновы.

—Так это потому, — живо объяснил Мишка, — что твой дедушка был игумном.

—Нет, — сказал Гриша, — мой дедушка был пол-

ковником.

—Ну, все равно, дедушкин отец или кто-нибудь

был игумном, вот вы все и пошли Игумновы.

Гриша не знал, кто был его прадед, и потому замол-

чал. Мишка все поглядывал на его рукавицы.

—Рукавицы-то у тебя знатные, — сказал он.

—Новые, — объяснил Гриша, радостно улыба-

ясь, — в первый раз надел. Видишь ты, — с прошивочкой!

—Ишь ты, какие важные! Поди, тепло тебе в них?

—Тепло.

—У меня тоже есть рукавицы, только я их дома оставил, они мне не нравятся. Я попрошу, чтобы мне

333

Федор Сологуб

купили такие же, как у тебя, а то мои мне совсем не нра-

вятся. Они — желтые, а желтых не люблю. Дай мне надеть, я сбегаю, покажу бабушке, а то как же она купит!

Мишка просительно смотрел на Гришу, и глаза его

завистливо блестели.

—А ты скоро? — спросил Гриша.

—Да, я вот тут близко живу, только за угол. Ты не

бойся! Я, ей-богу, сейчас.

Гриша доверчиво снял рукавицы и отдал их Мишке.

—Я сейчас, ты постой, не уходи, — радостно крикнул тот, убегая с Гришиными рукавицами.

Он скрылся за углом, а Гриша остался ждать. Он не

думал, что Мишка его может обмануть: вот сбегает домой, покажет, вернется и отдаст рукавицы. Но долго

стоял он и ждал, а тот и не думал приходить.

Уже короткий осенний день вечерел; уже мать, встревоженная долгим отсутствием Гриши, отправи-

лась искать его, — когда он наконец понял, что Мишка

не вернется. Мальчик печально пошел домой и встре-

тился с матерью.

—Гриша, да где ты пропадал? — и сердясь, и раду-

ясь, что сын нашелся, спрашивала мать.

Гриша смущенно молчал, теребя свои красные от холода пальцы. Мать заметила, что у него нет рукавиц.

—Где твои рукавицы? — сердито спросила она, обшаривая карманы его пальто.

Гриша улыбнулся и сказал:

—Я мальчику отдал поносить, а он не принес.

334

Книга очарований

III

Проходили годы за годами. Из бойких, смелых детей, что собрались на именины Леши Семибояринова, вышли ловкие, смелые люди, — и мальчишка, обманувший Гришу, нашел, конечно, свою дорогу в жизни, — а Гриша стал, разумеется, неудачником. Как в детстве, он все мечтал и в мечтах покорял царства, а на деле не умел оборонить себя от любого предпри-

имчивого человека, который бесцеремонно отстранял

его с дороги. Отношения его к женщинам были так же неудачливы, как и вся жизнь, и никогда ответное чувство не награждало его робких ухаживаний. Друзей

у него не было. Одна только мать любила его.

Игумнов радовался, когда поступил на службу, на маленькое жалованье, — радовался тому, что теперь мать будет жить покойно, не заботясь о куске хлеба. Но счастье его не долго продолжалось: скоро мать умерла. Гриша заскучал, упал духом. Жизнь показалась ему

бесцельной. Апатия овладела им, работа валилась из рук. Он потерял место и стал сильно нуждаться.

Игумнов заложил наконец и последнее материно колечко и, выходя из ломбарда, улыбался, — чтоб не заплакать от жалости к себе.

Приходилось наведываться к разным людям, просить работы или места. Но Игумнов не умел просить: застенчивый, молчаливый, он испытывал в таких случаях непобедимое смущение и не мог настаивать на своих

335

Федор Сологуб

просьбах. Уже на лестнице перед дверью той квартиры, у хозяина которой надо чего-нибудь просить, его охва-

тывал ужас, сердце его томительно билось, ноги тяжелели, рука нерешительно протягивалась к звонку.

В один из самых тяжелых и голодных дней Игумнов сидел в роскошном кабинете Алексея Степановича Семибояринова, отца того Леши, именины которого были ему памятны. Накануне Игумнов послал Алексею Степановичу письмо: на бумаге все же легче просить, чем на словах. Теперь он пришел за ответом.

По суетливой, беспокойной любезности Семибояринова, сухого, малорослого старичка с коротко остриженными серебристо-седыми волосами, он догадывался, что получит отказ, чувствовал себя поэтому скверно и не мог не улыбаться какой-то искусственно-ласковой улыбкой, словно ему хотелось показать, что это ничего, что если, мол, нельзя, то и не надо, а я, мол, так, между про-

чим. Эта улыбка, очевидно, раздражала Семибояринова.

—Получил я ваше письмо, любезнейший, — заговорил он наконец о деле своим сухим и отчетливым голосом. — Но, милейший, теперь ничего на примете нет.

—Ничего? — пробормотал Игумнов, краснея.

—Решительно ничего, почтеннейший. Все занято.

Ине предвидится в ближайшем будущем. Вот к Новому году можно что-нибудь устроить для вас, милей-

ший.

336

Книга очарований

—Да хоть к Новому году, — сказал Игумнов, улыбаясь с таким видом, как будто какие-нибудь восемь

месяцев для него не расчет.

—Да, тогда очень рад буду. Если бы от меня зависело, я бы вас сегодня же посадил за дело. Мне очень хочется быть вам полезным, дорогой мой!

—Благодарю вас, — сказал Игумнов.

—Но скажите мне, милейший, — участливо спросил Семибояринов, — отчего вы ушли с того вашего места?

—Не пригодился, — смущенно отвечал Игумнов.

—А, не пригодились! Ну, надеюсь, что у нас, милейший, вы пригодитесь. Вы мне дайте адрес, почтеннейший.

Семибояринов суетливо принялся отыскивать на столе бумагу. Игумнов увидел тут же, под маленьким мраморным прессом, свое вчерашнее письмо.

—У меня адрес на письме написан, — сказал он.

—Да, да, верно, — оживленно заговорил хозяин, хватая письмо. — Так я буду знать.

—У меня привычка, — сообщил Игумнов, подымаясь с места, — всегда писать в начале письма адрес.

—Европейская привычка, — похвалил хозяин.

Игумнов распрощался и, улыбаясь, вышел, гордясь

своими европейскими привычками, которые, однако, не мешали чувствовать голод. Его почти радовало то,

что неприятный разговор кончен. Припоминались

337

Федор Сологуб

вежливые слова, преимущественно те, в которых заключались обещания и возбуждались легкомысленные

надежды. Только через несколько минут, шагая по улице, он понял, что ничего из этих обещаний не выйдет. Да и обещано-то когда-нибудь, а есть надо теперь и на квартиру без денег идти тяжело, — что скажет хозяйка? Что он ей скажет?

Игумнов замедлил шаги и повернул в другую сторону. В грустной задумчивости, бледный, голодный, проходил он по шумным столичным улицам мимо сытых, занятых своими делами людей. Улыбка исчезла с его лица. Выражение мрачного отчаяния придало некоторую значительность его маловыразительным чертам.

Он приближался к Неве. Громадный купол Исаакиевского собора торжественно горел золотом на синей небесной пустыне. В лучах склоняющегося к закату

солнца широкие площади и улицы подергивались нежной, еле различимой пыльной мглой. Грохот экипажей смягчился здесь, на этих великолепных просторах. Все было неприветливо и чуждо голодному, бессильному человеку. Румяные фрукты за стеклами магазинов бы-

ли так же недоступны, как если бы их охраняла креп-

кая стража.

В нежно-зеленеющем сквере играли веселые дети. Игумнов смотрел на них и улыбался. Несносные вос-

поминания о детстве томили его щемящей жалостью

338

Книга очарований

к себе. Он думал, что ему остается только умереть. Это страшило. Но он думал:

«Почему же не умереть? Ведь было же время, когда я не жил? Будет покой, вечное забвение».

Обрывки чужих мудрых мыслей приходили в голову и утешали его.

Игумнов вышел на набережную. Опираясь о гранит, он стоял и смотрел на тяжелые волны реки. Вот только упасть туда, и все кончено. Но страшно тонуть, — захлебываться, давиться этими тяжелыми, холодными волнами, беспомощно биться и наконец в изнеможении опуститься на дно, чтобы течение повлекло тело вниз и потом выбросило безобразный труп где-нибудь на взморье.

Игумнов вздрогнул и отвернулся от реки. Неподалеку он увидел бывшего сослуживца, Куркова. Щеголевато одетый, веселый, самодовольный, Курков медлен-

но шел, помахивая тросточкой с фигурным набалдашником.

—А, Григорий Петрович! — воскликнул он, точно обрадованный встречей. — Гуляете? Или по делу?

—Да, гуляю, то есть, по делу, — сказал Игумнов.

—Нам, кажется, по дороге?

Они пошли вместе. Веселый говор Куркова усиливал тоску Игумнова. С внезапной решимостью, нервно передвинув плечами, он сказал:

— Николай Сергеевич, не найдется ли у вас рубля?

339

Федор Сологуб

— Рубля? — удивился Курков. — На что вам?

Игумнов зарделся и, запинаясь, принялся объяснять:

— Да мне, видите ли… Мне не хватает именно одного рубля… Мне надо одну вещь купить… купить, знаете…

Волнение перехватило его дыхание. Он замолчал

и улыбался напряженно и жалко.

«Ну, это, значит, без отдачи», — подумал Курков. И сказал, уже не тем беспечным тоном, как раньше:

—Рад бы, но совсем нет лишних, ни гроша. Сам

вчера должен был занять.

—Ну, что ж, на нет суда нет, — бормотал Игумнов,

продолжая улыбаться, — как-нибудь обойдусь.

Его улыбка злила Куркова, — может быть, потому, что она была такая беспомощная и жалкая.

«Чего он улыбается? — досадливо думал Курков. —

Не верит, что ли? Ну, и пусть, — у меня не казначей-

ство!»

—Отчего вы к нам никогда не зайдете? — небрежно

исухо спросил он Игумнова, глядя куда-то в сторону.

—Все собираюсь, непременно зайду, — отвечал Игумнов дрожащим голосом, — сегодня можно?

Уютная столовая Курковых представилась ему, го-

степриимная хозяйка, самовар на столе, заставленном закусками.

340