Книга разлук. Книга очарований

Книга очарований

—Излаяла ни за что ни про что. Всегда по пустякам

ко мне придерется и лается.

Но хозяйка посмотрела строго и на нее и сказала:

—Танечка, я тебя насквозь вижу. Не ты ли и начи-

наешь? Ты у меня не воображай, что уж если ты масте-

рица, так и большая. Как бы я твою маменьку не пригласила по старой памяти.

Танечка багряно вспыхнула, но продолжала сохранять невинный и ласковый вид. Смиренно сказала хозяйке:

—Простите, Ирина Петровна, больше не буду. Только я и то стараюсь их не задевать. Да уж они очень строгие, слова им не скажи, сейчас, — «я тебя за уши». Такая же мастерица, ни как и я, а уж я им из девчонок вышла.

—Давно ли, Танечка? — спросила хозяйка внуши-

тельно и отошла.

Почти больная от злости вернулась домой Алексан-

дра Ивановна. Танечка угадала ее больное место.

«Ну, собака, и пусть собака, — думала Александра

Ивановна, — а ей-то что за дело? Ведь я не разведы-

ваю, кто она, змея или там лисица, что ли, и не подсмат-

риваю, не выслеживаю, кто она. Татьяна, и дело с кон-

цом. Обо всех можно узнать, а только зачем ругаться?

Чем собака хуже кого другого?»

Летняя светлая ночь томилась и вздыхала, вея с ближних полей на мирные улицы городка истомою и прохладою. Луна поднялась ясная, полная, совсем

241

Федор Сологуб

такая же, как и тогда, как и там, над широкою, пустынною степью, родиною диких, рыскающих на воле и во-

ющих от древней земной тоски. Такая же, как и тогда, как и там.

И так же, как тогда, горели тоскующие глаза, и тоскливо сжималось дикое, не забывшее в городах о степных просторах сердце, и мучительным желанием дикого вопля сжималось горло.

Александра Ивановна принялась было раздеваться, да что! все равно не уснуть.

Пошла из дверей. В сенях, теплые под ногами, шатались и скрипели доски сорного пола, и какие-то щепочки да песчинки весело и забавно щекотали кожу ног.

Вышла на крыльцо. Бабушка Степанида сидела, черная в черном платке, сухая и сморщенная. Согнулась, старая, и казалось, что греется в лунных холодных лучах. Александра Ивановна села рядом с нею, на ступень-

ки крыльца. Смотрела на старуху сбоку. Большой, загнутый старухин нос казался ей клювом старой птицы.

«Ворона», — подумала Александра Ивановна. Улыбнулась, забывая тоску и страх. Умные, как у собаки, глаза ее засветились радостью угадки. В бледно-

зеленом свете луны разгладившиеся морщинки ее увя-

дающего лица стали вдруг невидны, и она опять сделалась молодою, веселою и легкою, как десять лет тому назад, когда луна еще не звала ее лаять и выть по ночам

у окон темной бани.

242

Книга очарований

Она подвинулась поближе к старухе и ласково ска-

зала:

—Бабушка Степанида, а что я у вас все хочу спро-

сить?

Старуха повернула к ней темное лицо с глубокими

морщинами и резким старческим голосом спросила, точно каркнула:

—Ну, что, красавица? Спрашивай.

Александра Ивановна тихонько засмеялась, дрогнула тонкими плечами от вдруг пробежавшего по спине холодка и говорила очень тихо:

—Бабушка Степанида, сдается мне, — правда ли

это, нет ли? — уж не знаю, как и сказать, — да вы, бабушка, не обидьтесь, — я ведь не со зла…

—Ну, ну, говори, не бойся, милая, — сказала старуха.

Глядела на Александру Ивановну яркими, зоркими

глазами. Ждала. И опять заговорила Александра Ива-

новна:

— Сдается мне, бабушка, — уж вы, право, не обидь-

тесь, — что будто бы вы, бабушка, ворона.

Старуха отвернулась и молчала, качая головою. Каза-

лось, что она припоминала что-то. Голова ее с резко

очерченным носом клонилась и качалась, и казалось порою Александре Ивановне, что старуха дремлет. И дрем-

лет, и шепчет что-то себе под нос. Качает головою и шепчет древние, ветхие слова. Чародейные слова…

Было тихо на дворе, ни светло, ни темно, и все вокруг казалось завороженным беззвучным шептанием

243

Федор Сологуб

древних, вещих снов. Все томилось и млело, и луна сия-

ла, и тоска опять сжимала сердце, и было все ни сон, ни явь. Тысячи запахов, незаметных днем, различались чутко и напоминали что-то древнее, первобытное, забытое в долгих веках.

Еле слышно бормотала старая:

—Ворона и есть. Только крыльев у меня нету. И я каркаю, и я каркаю, а им и горя мало. А мне дадено предвиденье, и не могу я, красавица, не каркать, да людишки-то и слушать меня не хотят. А я как увижу

обреченного, так и хочется мне каркать, и хочется.

Старуха вдруг широко взмахнула руками и резким голосом крикнула дважды:

—Кар, кар!

Александра Ивановна дрогнула. Спросила:

—Бабушка, кому каркаешь?

Ответила старая:

—Тебе, красавица, тебе.

Жутко стало сидеть со старухою. Александра Ива-

новна ушла к себе. Села под открытым окном. Слушала, — за воротами сидели двое и говорили.

—Воет и воет, — слышался низкий и злой голос.

—А ты, дядя, видел? — спросил сладенький тенорок.

Александра Ивановна сразу по этому тенорку пред-

ставила кудреватого, рыжеватого, весноватого парня, — здешний, с этого же двора.

Прошла минута тусклого молчания. И вдруг послышался сиплый и злой голос:

244

Книга очарований

— Видел. Большая. Белая. У бани лежит, на луну воет. Опять представила по голосу черную бороду лопа-

тою, низкий плоеный лоб, свиные глазки, расставленные толстые ноги.

—Чего же она воет, дядя? — спросил сладкий. И опять не сразу ответил сиплый:

—Не к добру. И откуда взялась, не знаю.

—А ежели, дядя, она — оборотень? — спрашивал сладкий.

—А не оборачивайся, — ответил сиплый.

Непонятно было, что значили эти слова, — но не

хотелось думать о них. И уже не хотелось прислуши-

ваться к ним. И что же ей звук и смысл людских слов! Луна смотрела прямо в лицо, и настойчиво звала,

и томила. И тусклою сжималось сердце тоскою, — и не усидеть было на месте.

Александра Ивановна поспешно разделась. Нагая, белая, тихо вышла в сени, приоткрыла наружную

дверь, — на крыльце и на дворе никого не было, — пробежала двором, огородом, добежала до бани. Рез-

кое ощущение холода в теле и холодной земли под ногами веселило. Но скоро тело угрелось.

Легла на траву, на живот. Приподнялась на локтях,

подняла лицо к бледной, мертво-тоскующей луне

ипротяжно завыла.

—Слышь, дядя, завыла, — сказал у ворот кудреватый.

Сладенький тенорок трусливо дрожал.

245

ОТРАВЛЕННЫЙ САД

Природа жаждущих степей Его в день гнева породила.

А. Пушкин

—Прекрасный Юноша, о чем ты задумался так глубоко? — спросила Старуха, у которой Юноша снимал комнату.

Она тихо вошла вечером в его полутемную комнату и, еле слышно шелестя по крашеному буро-красною краскою неровному полу мягкими туфлями, приблизилась к Юноше и стала у его плеча. Он вздрогнул от неожиданности, — уже с полчаса стоял он у единственного окна своего тесного покойчика в верхнем жилье старого дома и, не отрываясь, смотрел на лежащий перед ним прекрасный Сад, где цвело множество растений, благоухающих нежно, сладко и странно.

Отвечая Старухе, Юноша сказал:

—Нет, Старая, я ни о чем не думаю. Я стою, смотрю и жду.

Старуха укоризненно покачала седою головою, и узлы ее темного платка закачались, как два остро-

247

Федор Сологуб

поднятые кверху, настороженные уха. Ее морщинистое

лицо, более желтое и сухое, чем у других старых женщин, живших на той же улице, на окраине громадного Старого Города, выражало теперь озабоченность и тревогу. Старуха молвила тихо и печально:

— Жаль мне тебя, милый Юноша.

Голос ее, хотя уже и старчески хриплый, звучал такою печалью, таким искренним состраданием, и ее уже бесцветные от старости глаза глядели так скорбно, что Юноше, в полумраке его покоя вдруг, на одно корот-

кое мгновение, показалось, что эти внешние признаки

старости — только удачно надетая личина, и за нею скрывается молодая и прекрасная Жена, еще недавно только испытавшая пронзающую сердце скорбь Мате-

ри, оплакавшей погибшего Сына. Но прошло это

странное мгновение, и Юноша улыбнулся своей чуд-

ной мечте. Он спросил:

— Почему тебе жаль меня, Старая?

Старуха стала рядом с ним, посмотрела в окно на

Сад, прекрасный и цветущий, и весь осиянный лучами заходящего солнца, и сказала:

— Мне жаль тебя, милый Юноша, потому что

я знаю, куда ты смотришь и чего ты ждешь. Мне жаль

тебя и твоей матери.

Может быть, от этих слов, а может быть, от чего-ни- будь иного, что-то изменилось в настроении Юноши. Сад, цветущий и благоухающий за высоким забором под его окном, вдруг показался ему почему-то стран-

248

Книга очарований

ным, и темное чувство, похожее на внезапный страх, жутким замиранием остановилось у его сердца, точно рожденное пряными и томными ароматами, исходящими от ярких внизу цветов.

«Что же это?» — подумал он в недоумении. Он не

хотел поддаваться темному очарованию вечерней тоски, — сделал над собою усилие, улыбнулся весело, быстрым движением сильной руки откинул с высокого лба прядь черных волос и спросил:

— Что же, Старая, страшного и нехорошего в том, на что я смотрю и чего я жду? И почем ты знаешь, чего

яжду?

Ив эту минуту он был веселый, смелый, прекрасный, и черные глаза его пылали, и румяные щеки его рдели, и алые, яркие губы его казались сейчас только поцелованными, и из-за них сверкали крепкие, белые зубы, веселые, злые.

Старуха говорила:

— Вот, милый Юноша, ты смотришь на Сад и не знаешь, что это — злой Сад. Вот ты ожидаешь Красавицу и не знаешь, что красота ее пагубна. Два года про-

жил ты в моей комнате и ни разу не засматривался так, как сегодня. Видно, и твой черед настал. Пока еще не

поздно, отойди от окна, не дыши злым дыханием этих коварных цветов и не жди, чтобы под окно твое пришла чаровать Красавица. Она придет, она зачарует,

и ты пойдешь за нею, куда не хочешь.

249

Федор Сологуб

Говоря так, Старуха зажгла две свечи на столе, где

лежали книги, захлопнула окно и задернула у окна занавеску. С легким скрежетом провлеклись по медному пруту кольца, заколыхалось и легло опять спокойно желтое полотно занавески, — и в комнате стало весело,

уютно и спокойно. И казалось, что нет за окном Сада,

инет в мире очарований, и все просто, обычно, установлено раз навсегда.

—А и правда, — сказал Юноша, — я никогда не обращал внимания на этот Сад и сегодня только в пер-

вый раз увидел Красавицу.

—Уже увидел, — печально сказала Старуха. — Уже упало в твою душу злое семя очарования.

А Юноша говорил не то Старухе, не то рассуждая

сам с собою:

—Да раньше и некогда было. Днем — на лекциях

в университете, вечером — за книгами или с веселыми

товарищами и милыми девушками на вечеринке или

в театре, где-нибудь на галерке, а то так и в партере по

студенческой контрамарке, когда платной публики мало: антрепренеры нас любят, мы хлопаем усердно

икричим, вызывая актрис, пока не погасят всех огней.

Летом уедешь к родителям. Так, только слышал, что

рядом великолепный Сад нашего профессора, знаменитого Ботаника.

—Потому и знаменитый, что черту душу продал, — сердито сказала Старуха.

Студент рассмеялся весело.

250