Книга разлук. Книга очарований
.pdf
Книга очарований
И отец и мать стояли перед нею, и смотрели на ее лицо, когда она читала. Точно по лицу хотелось узнать
им страшную тайну. Читала:
«Милая, дорогая, пишу тебе в странной, может быть, несбыточной надежде, что ты все-таки придешь, к моему гробу, заплачешь над моею могилою, хоть короткое время поносишь по мне траур. Зачем мне это? Знаю, что это — ужасная ерунда, а все-таки утешен мечтою о том, что ты придешь. И если придешь тебе отдадут это письмо. А не придешь, сожгут. Так я просил маму, а она у меня славная и не обманет, сделает, как я прошу. Ты, я верю, не огорчишь ее ни одним ненужным словом. Я, видишь-ли, умираю. Все одно к одному подошло. Не вини себя, милая. В нашей разлуке я сам виноват, я один. И мне пенять не на кого, а только это было так, словно из ткани моей жизни кто-то
выдернул какую-то связующую нить, и все стало рассыпаться. По внешности я остался таким же, и шел заодно с товарищами, вообще не вешал носа. Даже взялся за дело, которое раньше, может быть, сделал бы с размаха. А теперь оно меня окончательно раздавило…
Убить всегда трудно, — но я знаю, что… Да что гово-
рить! Взялся, и не могу. Предпочитаю убить самого себя. Не потому, чтобы старые прописи из морали, ну, там святость человеческой жизни, — да нет, может
быть, и это. Так, страшно и темно. Весь изнемог. Я –
301
Федор Сологуб
человек конченный (впрочем, эту фразу я слизнул
у кого-то, ну да сойдет). Тебе хотел бы сказать чтонибудь очень светлое и спокойное. Ты, может быть, улыбнешься сквозь слезы, но пусть, — я все-таки тебя, Киска, очень люблю. Будь счастлива, обо мне вспоми-
най не часто и без досады. А если бы ты вернулась, но,
впрочем, что вам, живущим, заветы из-за гроба? Чепуха, не правда ли? И все-таки, мой друг, моя милая, тот, кто увидел свет и отвернулся от него, порядочная дрянь.
Прощай. Твой Сергей.»
Нина вложила письмо в конверт. Хотелось уйти, остаться одной, перечитывать, думать и плакать. И уже хотела уходить. Но чьи-то просящие взоры удержива-
ли ее.
— Что вам пишет Сережа? — спросила мать.
Нина молчала. Не знала, что сказать. И старая про-
должала:
—Поймите ужас нашего положения, — ведь мы со-
вершенно не знаем, из-за чего Сережа… из-за чего, — ведь это ужасно! Хоть бы что-нибудь знать, хотя бы
что-нибудь!
Нина думала:
«Что же я могу сказать? А если она придет? и придется ей отдать письмо? Лучше пусть она скажет».
Улыбалась и плакала. Сказала решительно:
—Простите, я очень понимаю, но сейчас я должна молчать. Я не могу вам сказать, ничего не могу.
302
Книга очарований
— Сударыня, — начал молчавший до этого времени отец, и звук его голоса был странно резок и скрипуч, —
ведь мы могли бы и не отдавать вам письма. В таком положении… Мы имели бы право сами его распечатать. А вы скрываете…
Не кончил. Странно всхлипнул. Отвернулся.
Нина потупилась и тихо сказала:
—Да, вы имели возможность прочитать это письмо, — но вы этого не сделали.
—Нет, конечно, — говорила мать, — кто же гово-
рит! Конечно, мы бы не стали читать чужого письма.
Но наше… наше горе… умоляю вас, пожалейте старую женщину.
—Ради Бога, — вскрикнула Нина, — подождите,
подождите до завтра. Клянусь вам, теперь я не могу.
Яскажу вам завтра. Завтра, когда его… когда Сережу…
ради Бога.
Плакали обе, обнимая одна другую. И вдруг мать оттолкнула Нину.
—Не даст вам Бог счастья, если он из-за вас! — плачущим воплем слабо вскрикнула она, и бросилась рыдая из комнаты.
Отец быстро ушел за нею. Нина осталась одна.
День проходил тупо и вяло, в смятении мыслей
и мечтаний. Перечитывала письмо милого. Думала бо-
язливо:
«А если придет та, другая, злая?»
303
Федор Сологуб
Горько было думать, что придется отдать ей милые странички, исписанные мелким, торопливым, четким
почерком. И утешая себя, опять думала: «Да нет, не придет…»
Нетерпеливо ждала вечера, — идти опять на панихиду, в гроб милому положить белую розу, у гроба его оставить белый венок опечаленной невесты. И узнать, пришла ли злая разлучница.
Докучные, лишние, пламенные влачились минуты змеино-солнечного дня.
Поели обеда Нина сказала Наташе:
— Последняя отрада — получить письмо от милого. Я его получила.
Наташа с удивлением смотрела на узкий зеленый конверт. Нина в первый раз заметила на конверте надпись. Прочла:
«Опечаленной невесте».
Та, другая, не приходила. Ее не было ни на вечерней панихиде, где белый лег венок на ступени черного катафалка, и у черных волос милого упала белая роза, подарок невесты. Ее не было и на выносе, и на отпевании.
И красота невестиной печали ничем не была нару-
шена.
По знойным утренним улицам равнодушно-шумно- го города, за гробом, по пыльной мостовой шла Нина с родителями своего жениха. Кто-то из его родных,
элегантно одетый и красивый господин с седеющими
304
Книга очарований
усами и прямым станом отставного офицера, вел Нину под руку.
Красота ее печали влеклась по безобразию пыльных, знойных улиц, под неистовым пыланием древнего Змия, среди минутно тронутых и крестящихся прохожих, — роковая красота печали влеклась на сером и злом безучастии Айсы.
Устала, но не хотела сесть в карету. И смертельно устала. Усталость венчала красоту ее печали, и милая томность ее лица была еще более трогательна этим чужим людям.
Скорбный долог был обряд, потому что не жалели денег, и в красивой церкви хорошо пел отличный хор певчих. Обряд, утешающий слабых, — но какое утешение мог дать Нине, бедной невесте жениха, только изза гроба сказавшего ей слова любви, но и слова укора? И думала она:
«Куда же я должна вернуться, чтобы утешить его? Чтобы не остаться, по его откровенно милому слову, порядочною дрянью, малодушно отвернувшейся от света?»
И казалось ей, что она знает, куда пойдет, и чем его
утешить.
Могила. Брошены последние горсти земли. Рыдали мать и невеста — некрасивая, старая, род-
ная ему, с покрасневшим носом, сгибалась, сбивая на
бок шляпу, и молодая, бледная, заплаканная девушка,
305
Федор Сологуб
чужая ему при жизни и теперь единственно близкая ему.
И они остались одни над свежею могилою, — одна не берегла сына, и сердце его было ей темно, и помыслы непонятны и чужды, — и другая; на нее ни разу не глянули его милые очи, но ей открылось его сердце, — слабое, изнемогшее от непосильного бремени земное сердце человека, который хотел великого подвига и не мог его совершить.
«Милый, — шептала она, — я знаю путь, которым надо идти, чтобы с тобою быть, чтобы тебя утешить.
Ты не мог, ты ослабел от печали, тебе темно и холодно в могиле, но ничего, не бойся, я сделаю все, что было твоим делом. И если на твоем пути есть страдания, они будут моими».
Смотрели одна на другую. Нина думала:
«Что скажу ей? Чем ее утешу?» Сказала ей тихо:
— Вы сказали вчера, что Бог не даст мне счастья, если он умер из-за меня. Видит Бог, что я в этом нисколько не виновата. Но на что же мне счастье, если он, ми-
лый мой, в могиле? Я не умела быть с ним вместе, когда он был жив, но поверьте что я всегда буду верна его па-
мяти. И то, что он мне завещал, исполню, — и его лю-
бовь будет моею любовью, его друзья моими друзьями, его ненависть моею ненавистью, и то, отчего погиб он,
понесу я.
ПРЯТКИ
I
В детской у Лелечки было светло, красиво и весело.
Звонки Лелечкин голос радовал маму. Лелечка — прелестный ребенок. Ни у кого нет другого такого ребенка, и никогда не было, и не может быть. Серафима Александровна, Лелечкина мама, уверена в этом. Глаза у Лелечки черные, большие, щеки румяные, глаза созданы для поцелуев и для смеха. Но не в этом самая большая, самая милая для Серафимы Александровны
Лелечкина прелесть.
Лелечка у мамы одна. Поэтому-то каждое Лелечкино движение чарует маму. Что за блаженство, — дер-
жать Лелечку у себя на коленях, ласкать ее, чувствовать под руками маленькую девочку, бойкую и веселую, как птичка!
Сказать по правде, только в детской и весело, Серафиме Александровне. С мужем ей холодно.
Может быть, это потому, что он и сам любит холод, — холодную воду, холодный воздух. Он — всегда
307
Федор Сологуб
свежий и холодный, с холодной улыбкой, — и где он проходит, там словно пробегают в воздухе холодные
струйки.
Неслетьевы, Сергей Модестович и Серафима Александровна, поженились не по любви, и не по расчету, а потому, что уже так принято. Молодой человек, — тридцати пяти лет, — и молодая девица, — двадцати шести, — оба одного общества и хорошо воспитанные, сошлись: ему следовало жениться, ей настала пора выйти замуж.
Серафиме Александровне казалось даже, что она влюблена в жениха, и это очень веселило. Он был изящный, ловкий, сохранял всегда значительное выражение в умных серых глазах, и с безукоризненною нежностью выполнял жениховские обязанности.
Сергей Модестович не чувствовал себя влюбленным, и ему не было особенно весело, а только прият-
но, — как, впрочем, и все в его ровной, умеренной жизни.
Невеста была красива, не слишком, впрочем, — высокая, черноглазая, черноволосая девица, державшаяся нисколько застенчиво, но с большим тактом. За при-
даным он не гнался, — но ему доставляло удовольствие
знать, что у жены есть что-то. Он имел связи, и у жены были хорошие, влиятельные родственники. Когданибудь, при случае, это могло пригодиться. Всегда кор-
ректный и тактичный, Неслетьев двигался по службе
308
Книга очарований
не так скоро, чтоб ему завидовали, но и не так медленно, чтобы завидовать другим, — и в меру и в пору.
После того, как они сочетались, Сергей Модестович ни разу, во внешнем и показном своем поведении, не дал жене повода обвинить себя. Потом, уже когда Серафима Александровна была в интересном положении, у Сергея Модестовича завязались легкие, непрочные связи на стороне. Серафима Александровна узнала об этом, — и, к удивленно своему, не особенно огорчилась; она ждала ребенка с тревожным, поглощающим ее чувством.
Родилась девочка. Серафима Александровна предалась заботам о ней. Вначале она с восторгом сообщала мужу радующие ее подробности из Лелиной жизни. Но скоро она заметила, что Сергей Модестович выслушивал ее без всякого живого участия, единственно только по светской любезной привычки. Серафима
Александровна стала все больше отдаляться от него. Она любила девочку с неудовлетворенною страстностью, как другие женщины, ошибочно устроившие свою судьбу, изменяют мужьям для случайных молодых людей.
— Мамочка, поиграем в прятки, — кричала Лелеч-
ка, выговаривая р, как л, так что выходило вместо «в прятки» — «в плятки».
Эта милая неумелость говорить заставляла Сера-
фиму Александровну нежно и растроганно улыбаться.
309
Федор Сологуб
Лелечка побежала, топоча по коврам маленькими, пухлыми ножками, и спряталась за занавесками у своей
кроватки.
—Тю-тю, мамочка! — закричала она смеющимся, нежным голоском, выглядывая одним черным, плутовским глазком.
—Где моя деточка? — спрашивала мама, притворяясь, что ищет Лелечку и не видит ее.
А Лелечка заливалась звонким смехом в своем убежище. Потом она высунулась побольше, — и мама как будто сейчас только увидала ее, и взяла ее за плечики, радостно восклицая:
—А, вот она, моя Лелечка!
Долго и звонко смеялась Лелечка, приникнув головою к маминым коленям и барахтаясь в маминых белых руках, — возбужденно и страстно горели мамины черные глаза.
—Теперь ты, мамочка, прячься, — сказала Лелечка, уставши смеяться.
Мама пошла прятаться; Лелечка отвернулась, — будто бы не смотрит, — а сама исподтишка наблюдала, куда пойдет мамочка. Мама спряталась за шкапом,
икрикнула:
—Тю-тю, деточка!
Лелечка побежала вокруг комнаты, заглядывая во все уголки, притворяясь, как давеча мама, что ищет, —
хоть сама хорошо знала, где стоит мамочка.
310