Книга разлук. Книга очарований

Книга очарований

— А он, мой милый, скоро умрет!

Ивыходила в столовую смутная, туманная, смятением милого лица странно противоречила легкому, светлому наряду дачной барышни.

Мать смотрела на нее с недоумением и спрашивала:

— Да что ты скучаешь, Ниночка? О чем волнуешься? Что с тобою?

Нина отмалчивалась, загадочно и печально улыба-

ясь, и садилась на свое место за столом, тихая, кроткая, красивая, к лицу одетая, к лицу причесанная, и совсем

похожая на героиню романа, завязка которого не обе-

щает счастливого конца.

Имать не могла добиться правды, что с Ниною.

Но вот однажды, в минуту внезапной откровенно-

сти, разнеженная печалью и завороженною тишиною северной белой ночи, взволнованная красивыми взлета-

ми недалеких фейерверков на чьих-то незнакомых име-

нинах прямо против веранды их дачи, где сидели они

тогда вдвоем после вечернего чая, — Нина доверчиво

прижалась к матери, вдруг заплакала, и сказала очень тихо, нежная, сумеречно-белая, на темно-сером платье

матери выделяясь успокоенно-красивым пятном:

— Так тяжело на сердце! У меня предчувствие, что

что-то будет… что-то страшное… горе какое-то.

Мать обеспокоилась. Обняла Нину. Приговаривала ласково, как малого ребенка утешала:

281

Федор Сологуб

—Что ты, Ниночка, Бог с тобою, чему быть? Что

будет? Ты, дитя мое, в предчувствия не верь, ты же не старушка. Да и кто в наши дни верит в это?

Нина вытерла слезы, притворно спокойным голосом сказала, притворно улыбаясь:

—Правда, мама, я и сама знаю, что это очень глупо,

атолько все мне кажется, что ему грозит несчастье.

—Кому, Нина? — спросила мать.

Слегка отодвинулась, — взглянуть на дочь, щуря серые, немного близорукие глаза. Нина говорила, и чуть

не плакала:

—Моему милому, жениху моему.

—Что ты, Ниночка! — с удивлением говорила

мать. — Какому милому? Разве у тебя есть жених!

—Нет жениха, — тоскливо говорила Нина, — нет, но что же из того? А вот, предчувствие такое у меня,

что вот я влюблюсь в него, и он будет мне света милее

ижизни дороже, — и вдруг он умрет.

И Нина опять заплакала неутешно, и мать с удивле-

нием ласкала и уговаривала ее. Поила какими-то каплями. Нина всмотрелась в ее испуганное, смешно-

озабоченное лицо, и засмеялась.

Вэтот вечер не любовалась траурными одеждами,

изаснула спокойно. А на утро, едва открыла глаза, едва

расслышала веселые птичьи смехи и голоса Минки

иТинки, споривших о чем-то, опять приступила тоска.

282

Книга очарований

Два гимназистика, ее маленькие братья, Минка

иТинка, смеялись над ее таинственной печалью. Драз-

нили ее.

Ибыло ей так грустно, что даже не сердилась она на мальчишек, надоедливых, шумных, и глупых, — несмышленышей.

День клонился к вечеру, но было еще жарко и ярко на празднично-летней земле, и торжественною казалось ширина и тишина высокого купола. Нина стояла на широком пляже, и всматривалась в просторы воды

инебес.

Проносились какие-то птицы, маленькие, быстрые, суетливо-озабоченные, и в воздухе над Ниною шныряли их длинные, тонкие писки.

Плотный мелкий, укатанный волнами песок сообщал ее стопам свою теплую хрупкость и влажность. Слегка щекотал кожу нежных ног, еще не загрубевшую

от частых прикосновений к милому песку земных взморий.

Волны плескались, набегая, — безветренные, широкие волны близкого, милого моря, — где люди тонут, как и в далеком, — плескались волны, набегая, лобзая

стройные, уже загорелые ноги. И весело, и свободно

под легкой одеждою дышала грудь, вздымая две смуглый волны.

Стояла, смотрела в синюю даль, мечтала томитель-

но, сладко, печально.

283

Федор Сологуб

Кто же будет он, мои милый, кого провожу в могилу, над кем заплачу? И глаза, которые на меня никогда

не глянут, и губы, которые мне никогда не улыбнутся. Не молвит слова, не обнимет, не скажет:

Милая, люблю! милая, дороже ты для меня жизни! Темным предчувствием печали томилось сердце,

ихотелось плакать, да еще не о чем было плакать.

Акак отрадно было бы упасть на песок, и рыдать в безмерном отчаянии, ветрам и волнам поверяя печаль омраченной души!

Вспомнила вчерашний разговор с одною из подруг о предстоящей дуэли князя Ордын-Улусова с мужем женщины, которая его любила. Как жаль, что нельзя идти за гробом юного красавца Улусова, ведь он любит другую, и всем уже известна в город история этой любви, красивой, трогательной и безумной, — любовь, если в ней правда, воистину презирает все условия жиз-

ни, и дерзает даже до смерти.

Да, может быть, еще и не убьет ни один из соперников другого, и все окончится на этот раз благополучно. И пусть живет, ей то что!

Нетерпение предчувствий возрастало, томило не-

стерпимо.

Пламенеющее небо заката пылало, яркою страстью отравляя тихую печаль души, над миром распростирая багряное отчаяние в потоках многоцветно-горящей

крови под изнемогающей пустынею холодного зенита.

284

Книга очарований

Нина пошла домой. Сырым и неприятным казался песок. И досадно стало, зачем оставила дома башмаки,

и идет босая.

Да нет, не на это досадно, — так, беспредметное томление, неясная тоска. Бремя, которое надо нести.

Близ своей дачи Нина увидала знакомую фигуру. Всмотрелась, — Наташа Лещинская.

И обрадовалась Нина, и словно испугалась. Не приходит ли она с ужасною, жданною вестью? Идет, как судьба, измучить печалью, изранить тоскующее сердце.

Уже издали было видно, по торопливости и неловкости движений, что Наташа взволнована чем-то. И что, конечно, несет с собою какое-то значительное известие.

У Нины от волнения задрожали руки и похолодели колени. Хотела бежать к подруге, но вдруг сердце так забилось, что Нина должна была остановиться.

Покраснела. Стояла, улыбаясь и держа скрещенные руки на груди, в неловкой, странной позе. Такая смущенная, неверная была улыбка.

—Наташечка, это ты? — сказала как-то неловко. — Как я рада!

И замолчала, сбитая неверностью своих интонаций.

—Ну, Ниночка, — сказала Наташа, подходя и слегка запыхавшись от быстрой ходьбы.

И у нее было озабоченное лицо, а разбившиеся, под-

витые на шпильках черные волосы, выбившиеся из-под

285

Федор Сологуб

желтой соломенной с желтым страусовым пером шляпки придавали ее смуглому лицу какой-то мальчишески-

задорный и излишне самоуверенный вид.

—Да? умер? мой? — бессвязно, испуганно спрашивала Нина.

Наташа оживленно говорила:

—Умер. И, можешь представить, застрелился! Правда, интересно? Тебе счастье.

Нина заплакала. Казалась такою жалкою, растерявшеюся, милою среди этого пронизанного розовым

иголубым светом простора, в своем простом синем с белыми полосками обшивки костюме, с загорелою стройностью тонких тихих ног, перед этою нарядною в многотонно-желтом, тяжело дышащую от скорой ходьбы по песку на высоких каблуках, румяно-смуг- лою, бойкою гостьею.

Плача, тихо спросила Нина:

—Кто?

Звук ее голоса был тонкий и робкий, как у плачущего ребенка.

Наташа ласково пожала ее руку.

—Правда, очень жаль, — сказала она. — Молодой

очень. Студент Иконников.

—Один? — спросила Нина.

—Да, он был один, когда застрелился. Семья жила на даче. Он приехал днем в пустую квартиру, писал

письма, сам опустил в почтовый ящик, один переноче-

286

Книга очарований

вал. Утром застрелился. Никто и не знал в доме, пока родители не приехали — он и им послал письмо на да-

чу. Они, кажется, в Павловске жили.

Нина молчала. Уже в саду своей дачи она вопросительно взглянула на Натащу. Отвечая на этот взгляд, Наташа сказала:

—Послезавтра хоронят. В Петербурге. Пришли домой.

—О чем ты плачешь, Нина? — спросила мать.

—Он умер, — коротко ответила Нина, сухим, словно враждебным тоном.

—Кто умер?

Как почти всегда у стареющих женщин, внезапное упоминание о смерти чьей-то обдало Нинину мать холодом страха, точно сказал кто-то внятным и темным голосом:

—Умрешь и ты!

—Ах, мама, — с непривычною досадливостью ответила Нина, — ты все равно не знаешь его.

«Я и сама не знаю», — подумала Нина.

И оттого, что эта мысль вплелась смешною ниткою

впечальную ткань переживаемого, стало еще больнее.

Мать обратилась к гостье:

—Скажите хоть вы, Наташа, кто умер.

Наташа, снимая шляпу перед зеркалом, говорила неторопливо, стараясь быть спокойною, но сама

почему-то волнуясь:

287

Федор Сологуб

—Застрелился студент, наш знакомый, Иконников.

Вгороде. Неизвестно, отчего. Такой молодой. Знаете,

так много самоубийств в наши дни, и так жалко. Молодой такой, и никто не знает причины. Рана в виске — маленькое синее пятно, точно расшиблено. И лицо совсем спокойное.

—Я пойду на панихиду, — решительно сказала Нина.

—Нина!

Мать сила на кресло, смотрела на дочь, и не знала, что сказать.

—Непременно! Ради Бога, не удерживайте! — восклицала Нина.

Наташа села рядом с Александрою Павловною,

иговорила тихо:

—Пожалуйста, не беспокойтесь. Я с нею пойду,

ибуду все время вместе.

Нина ушла к себе.

—Что с нею? вы не знаете, Наташа? — спрашивала Александра Павловна. — Она так хандрила все эти дни. Что это? Кто этот Иконников?

—Она такая впечатлительная, — говорила Наташа. — Иконникова я мало знаю. Не знаю, право. В на-

ши дни так много всего, что угнетает. Какие у них бы-

ли отношения, правда, я не знаю.

Нина вышла скоро, вся в трауре, и уже в перчатках

ишляпе с опущенною вуалью, и опять с недоумием

смотрела на нее мать.

288

Книга очарований

—Нина, да откуда у тебя траур?

—Ах, мама!

—Нина, это не ответ. Я хочу знать. Ты должна.

—Мама, не истязай меня. И так трудно. Я говорила тебе, что предчувствовала беду. Мой жених умер. Я сейчас иду.

И говорила уже почти спокойно.

—Подожди, хоть чаю выпейте. Все равно, на какой же теперь поезд, — с недоумением, страхом и досадою говорила мать.

И медлительно влачился скучный час ожидания. Ненужное питье, противная пища, свет лампы, смешанный с багряным умиранием израненной зари, заставляющее вздрагивать звяканье ложек, и смешки Минки и Тинки, и недоумевающее допросы матери, —

ичто-то надо говорить!

Нина была очень печальна. Несколько раз прини-

малась плакать. Наташа озабоченно шептала:

—Ты слишком рано начинаешь. Ты устанешь. У тебя не хватить настроения в решительные моменты.

—Оставь, Наташа. Ты ничего не понимаешь, — досадливым шепотом отвечала Нина.

Но вот и в вагоне, с Наташею.

Вагон наполовину пуст. Два-три случайные попутчика с сочувственным любованием смотрели на Нину.

Наташа спросила:

—Нина, да ты его не встречала?

289

Федор Сологуб

—Конечно, нет.

—Так что же ты плачешь?

—А разве легко хоронить жениха? И вдруг Нина рассмеялась:

—Я и не плачу. Я смеюсь.

—Со слезами?

—До слезь смешно. Плакала.

Наташа старалась обратить ее мысли на веселое, приятное, смешное. Не удавалось.

— Ну, какая ты плакса, — говорила Наташа. — Пожалуйста, возьми себя в руки. Еще до истерики дойдешь — что я с тобою в вагоне стану делать?

Было уже темно, когда ехали по улицам летнего города, и все вокруг для Нины было, как бред кошмара, становящегося к осуществлению.

Между двумя тучами сиял бледный месяц, — и в воде канала струилось его зыбкое отражение. И горькая

была отрава в мерцании безмерно-тихом над грубыми грохотами злых, грязных улиц.

Увеселительный сад сверкал разноцветностью гирлянд из красных, желтых и синих фонариков над белою скукою забора и наглостью пестрых на серой стене

афиш.

Подъезжали и подходили пестро-наряженные и грубо-размалеванные, и чей-то невидимый, но всем давно знакомый указательный палец упирался в откро-

венно-жалкое слово «дешевый разврат».

290