История политических учений зарубежная политическая мысль Древнего мира, Средневековья и Нового времени. Ч.1. Политические учения эпохи Античности. Уч

<…> Значит, такой государственный строй – нечто среднее между аристократией и олигархией. <…> По-видимому, отчасти оно [государственное устройство] будет подражанием предшествовавшему строю, отчасти же – олигархии, раз оно занимает промежуточное положение, но кое-что будет в нем и свое, особенное. <…> В почитании правителей, в том, что защитники страны будут воздерживаться от земледельческих работ, ремесел и остальных видов наживы, в устройство совместных трапез, в телесных упражнениях и воинских состязаниях – во всем подобном этот строй будет подражать предшествовавшему. <…> Там побоятся ставить мудрых людей на государственные должности, потому что там уже нет подобного рода простосердечных и прямых людей, а есть лишь люди смешанного нрава; там будут склоняться на сторону тех, что яростны духом, а также и тех, что попроще — скорее рожденных для войны, чем для мира; там будут в чести военные уловки и ухищрения, ведь это государство будет вечно воевать. Вот каковы будут многочисленные особенности этого строя. <…> Такого рода люди будут жадны до денег, как это водится при олигархическом строе; в омрачении они, как дикари, почитают золото и серебро, у них заведены кладовые и домашние хранилища, чтобы все это прятать, свои жилища они окружают оградой, и там, прямо-таки как в собственном логове, они тратятся, не считаясь с расходами, на женщин и на кого угодно. <…> Они бережливы, так как деньги у них в чести; свое состояние они скрывают и не прочь пожить на чужой счет. Удовольствиям они предаются втайне, убегая от закона, как дети от строгого отца, ведь воспитало их насилие, а не убеждение, потому что они пренебрегали подлинной Музой, той, чья область – речи и философия, а телесные упражнения ставили выше мусического искусства.

<…> Каким же станет человек в соответствии с этим государственным строем? Как он сложится и каковы будут его черты? <…> Он пожестче, менее образован и, хотя ценит образованность и охотно слушает других, сам, однако, нисколько не владеет словом. С рабами такой человек жесток, хотя их и не презирает, так как достаточно воспитан; в обращении со свободными людьми он учтив, а властям чрезвычайно послушен; будучи властолюбив и честолюбив, он считает, что основанием власти должно быть не умение говорить или что-либо подобное, но военные подвиги и вообще все военное, потому-то он и любит гимнастику и охоту. <…> В молодости такой человек с презрением относится к деньгам, но, чем старше он становится, тем больше он их любит – сказывается его природная наклонность к сребролюбию да и чуждая добродетели примесь»10.

«Следующим после этого государственным строем была бы, я так думаю, олигархия. <…> Это строй, основывающийся на имущественном цензе; у власти стоят там богатые, а бедняки не участвуют в правлении.

<…> Скопление золота в кладовых у частных лиц губит тимократию; они прежде всего выискивают, на что бы его употребить, и для этого перетолковывают законы, мало считаясь с ними; так поступают и сами богачи, и их жены. <…> Чем больше они ценят дальнейшее продвижение по пути наживы, тем меньше почитают они добродетель. Разве не в таком соотношении находятся богатство и добродетель, что, положи их на разные чаши весов, и одно всегда будет перевешивать другое? <…> Раз в государстве почитают богатство и богачей, значит, там меньше ценятся добродетель и ее обладатели. <…> А люди всегда предаются тому, что считают ценным, и пренебрегают тем, что не ценится. <…> Кончается это тем, что вместо стремления выдвинуться и удостоиться почестей развивается наклонность к стяжательству и наживе и получают одобрение богачи – ими восхищаются, их назначают на государственные должности, а бедняки там не в почете. <…> Установление имущественного ценза становится законом и нормой олигархического строя: чем более этот строй олигархичен, тем выше ценз; чем менее олигархичен, тем ценз ниже. Заранее объявляется, что к власти не допускаются те, у кого нет установленного имущественного ценза. Такого рода государственный строй держится

10 Там же. С. 330-333.

10

применением вооруженной силы или же был еще прежде установлен путем запугивания. <…>

Главный порок – это норма, на которой он [государственный строй] основан. Посуди сам: если кормчих на кораблях назначать согласно имущественному цензу, а бедняка, будь он и больше способен к управлению кораблем, не допускать… <...> подобного рода государство неизбежно не будет единым, а в нем как бы будут два государства: одно – бедняков, другое – богачей. Хотя они и будут населять одну и ту же местность, однако станут вечно злоумышлять друг против друга. <…> Но нехорошо еще и то, что они, пожалуй, не смогут вести какую бы то ни было войну, так как неизбежно получилось бы, что олигархи, дав оружие в руки толпы, боялись бы ее больше, чем неприятеля, либо, oтказавшись от вооружения толпы, выказали бы себя настоящими олигархами даже в военном деле. Вдобавок они не пожелали бы тратиться на войну, так как держатся за деньги.

<…> при таком государственном строе одни и те же лица будут и землю обрабатывать, и деньги наживать, и нести военную службу, то есть заниматься всем cразу. <…> не при таком ли именно строе разовьется величайшее из всех этих зол? <…> Возможность продать все свое имущество – оно станет собственностью другого, – а продавши, продолжать жить в этом же государстве, не принадлежа ни одному из его сословий, то есть не будучи ни дельцом, ни ремесленником, ни всадником, ни гоплитом, но тем, кого называют бедняками и неимущими. <…> При олигархиях ничто не препятствует такому вложению, иначе не были бы в них одни чрезмерно богатыми, а другие совсем бедными. <…> когда богатый человек расходует свои средства, приносит ли это хоть какую-нибудь пользу подобному государству в том смысле, как мы только что говорили? Или это лишь видимость, будто он принадлежит к тем, кто правит, а, по правде говоря, он в государстве и не правитель, и не подданный, а попросту растратчик готового? <…> как появившийся в сотах трутень – болезнь для роя, так и подобный тунеядец в доме

– болезнь для государства»11.

«… рассмотрим и соответствующего человека. Его переход от тимократического склада к олигархическому совершается главным образом вот как. <...> Родившийся у него сын сперва старается подражать отцу, идет по его следам, а потом видит, что отец во всем том, что у него есть, потерпел крушение, столкнувшись неожиданно с государством, словно с подводной скалой; это может случиться, если отец был стратегом или занимал другую какую-либо высокую должность, а затем попал под суд по навету клеветников и был приговорен к смертной казни, к изгнанию или к лишению гражданских прав и всего имущества <…>. Увидев <…> все это, пострадав и потеряв состояние, даже испугавшись, думаю я, за свою голову, он в глубине души свергает с престола честолюбие и присущий ему прежде яростный дух. Присмирев из-за бедности, он ударяется в стяжательство, в крайнюю бережливость и своим трудом понемногу копит деньги. Что ж, разве, думаешь ты, такой человек не возведет на трон свою алчность и корыстолюбие и не сотворит себе из них Великого царя в тиаре и ожерельях, с коротким мечом за поясом? <…> А у ног этого царя, прямо на земле, он там и сам рассадит в качестве его рабов разумность и яростный дух. Он не допустит никаких иных соображений, имея в виду лишь умножение своих скромных средств. Кроме богатства и богачей, ничто не будет вызывать у него восторга и почитания, а его честолюбие будет направлено лишь на стяжательство и на все то, что к этому ведет»12.

«После этого, как видно, надо рассмотреть демократию – каким образом она возникает, а возникнув, какие имеет особенности, – чтобы познакомиться в свою очередь со свойствами человека подобного склада и вынести о нем свое суждение.

<…> Олигархия переходит в демократию примерно следующим образом: причина здесь в ненасытной погоне за предполагаемым благом, состоящим якобы в том, что надо

11Там же. С. 335-338.

12Там же. С. 335-339.

11

быть как можно богаче. <…> при олигархии правители, стоящие у власти, будучи богатыми, не захотят ограничивать законом распущенность молодых людей и запрещать им расточать и губить свое состояние; напротив, правители будут скупать их имущество или давать им под проценты ссуду, чтобы самим стать еще богаче и могущественнее. <…> А разве не ясно, что гражданам такого государства невозможно и почитать богатство, и вместе с тем обладать рассудительностью – тут неизбежно либо то, либо другое будет у них в пренебрежении. <…> В олигархических государствах не обращают внимания на распущенность, даже допускают ее, так что людям вполне благородным иной раз не избежать там бедности. <…> В таком государстве эти люди, думаю я, сидит без дела, но зато у них есть жало? и оружие; одни из них кругом в долгах, другие лишились гражданских прав, а иных постигло и то и другое; они полны ненависти к тем, кто владеет теперь их имуществом, а также и к прочим и замышляют переворот. <…> Между тем дельцы, поглощенные своими делами, по-видимому, не замечают таких людей; они приглядываются к остальным и своими денежными ссудами наносят раны тем, кто податлив; взимая проценты, во много раз превышающие первоначальный долг, они разводят в государстве множество трутней и нищих. <…> А когда в государстве вспыхнет такого рода зло, они не пожелают его тушить с помощью запрета распоряжаться своим имуществом кто как желает и не прибегнут к использованию другого закона, который устраняет всю эту беду посредством другого закона. <…> Того, который следует за уже упомянутым и заставляет граждан стремиться к добродетели. Ведь если предписать, чтобы большую часть добровольных сделок граждане заключали на свой страх и риск, стремление к наживе не отличалось бы таким бесстыдством и в государстве меньше было бы зол, подобных только что нами указанным. <…> В наше время из-за подобных вещей правители именно так настроили подвластных им граждан. Что же касается самих правителей и их окружения, то молодежь у них избалованная, ленивая телом и духом и слабая; у нее нет выдержки ни в страданиях, ни в удовольствиях, и вообще она бездеятельна. <…> Самим же им, кроме наживы, ни до чего нет дела, а о добродетели они радеют ничуть не больше, чем бедняки. <…> Вот каково состояние и правящих, и подвластных. Между тем, им приходится иметь дело друг с другом и в путешествиях, и при любых других видах общения: на праздничных зрелищах, в военных походах, на одном и том же корабле, в одном и том же войске; наконец, и посреди опасностей они наблюдают друг друга, и ни в одном из этих обстоятельств бедняки не оказываются презренными в глазах богатых. Наоборот, нередко бывает, что человек неимущий, худой, опаленный солнцем, оказавшись во время боя рядом с богачом, выросшим в тенистой прохладе и нагулявшим себе за чужой счет жирок, видит, как тот задыхается и совсем растерялся. Разве, по-твоему, этому бедняку не придет на мысль, что подобного рода люди богаты лишь благодаря малодушию бедняков, и разве при встрече без посторонних глаз с таким же бедняком не скажет он ему: “Господа-то наши — никчемные люди”?

<…> Подобно тому как для нарушения равновесия болезненного тела достаточно малейшего толчка извне, чтобы ему расхвораться, – а иной раз расстройство в нем бывает и без внешних причин, – так и государство, находящееся в подобном состоянии, заболевает и воюет само с собой по малейшему поводу, причем некоторые его граждане опираются на помощь со стороны какого-либо олигархического государства, а другие – на помощь демократического; впрочем, иной раз междоусобица возникает и без постороннего вмешательства»13.

«Демократия, на мой взгляд, осуществляется тогда, когда бедняки, одержав победу, некоторых из своих противников уничтожат, иных изгонят, а остальных уравняют в гражданах правах и в замещении государственных должностей, что при демократическом строе происходит большей частью по жребию.

<…> Как же людям при ней живется? <…> Прежде всего, это будут люди

13 Там же. С. 341-343.

12

свободные: в государстве появится полная свобода и откровенность и возможность делать что хочешь. <…> А где это разрешается, там, очевидно, каждый устроит себе жизнь по своему вкусу. <…> при таком государственном строе люди будут очень различны. <…> Казалось бы, это самый лучший государственный строй, словно ткань, испещренная всеми цветами. Так и этот строй, испещренный разнообразными правами, может показаться всего прекраснее. Вероятно, многие, подобно детям и женщинам, любующимся всем пестрым, решат, что он лучше всех. <…> При нем удобно, друг мой, избрать государственное устройство. <…> вследствие возможности делать что хочешь он заключает в себе все роды государственных устройств. Пожалуй, если у кого появится желание, как у нас с тобой, основать государство, ему необходимо будет отправиться туда, где есть демократия, и уже там, словно попав на рынок, где торгуют всевозможными правлениями, выбрать то, которое ему нравится, а сделав выбор, основать свое государство. <…> В демократическом государстве нет никакой надобности принимать участие в управлении, даже если ты к этому и способен; не обязательно и подчиняться, если ты не желаешь, или воевать, когда другие воюют, или соблюдать, подобно другим, условия мира, если ты мира не жаждешь. И опять-таки, если какой-нибудь закон запрещает тебе управлять либо судить, ты все же можешь управлять и судить, если это тебе придет в голову. Разве не чудесна на первый взгляд и не соблазнительна подобная жизнь? <…> Далее. Разве не великолепно там милосердие в отношении некоторых осужденных? Или ты не видел, как при таком государственном строе люди, приговоренные к смерти или к изгнанию, тем не менее остаются и продолжают вращаться в обществе; словно никому до него нет дела и никто его не замечает, разгуливает такой человек прямо как полубог. <…> Эта снисходительность вовсе не мелкая подробность демократического строя; напротив, в этом сказывается презрение ко всему тому, что мы считали важным, когда основывали наше государство. Если у человека, говорили мы, не выдающаяся натура, он никогда не станет добродетельным; то же самое, если с малолетства – в играх и в своих занятиях – он не соприкасается с прекрасным. Между тем демократический строй, высокомерно поправ все это, нисколько не озабочен тем, кто от каких занятий переходит к государственной деятельности. Человеку оказывается почет, лишь бы он обнаружил свое расположение к толпе. <…> Эти и подобные им свойства присущи демократии – строю, не имеющему должного управления, но приятному и разнообразному. При нем существует своеобразное равенство – уравнивающее равных и неравных»14.

«Взгляни же, как эти свойства отразятся на отдельной личности. Изо дня в день <…> человек живет, угождая первому налетевшему на него желанию: то он пьянствует под звуки флейт, то вдруг пьет одну только воду и изнуряет себя, то увлекается телесными упражнениями; а бывает, что нападает на него лень, и тогда ни до чего ему нет охоты. Порой он проводит время в занятиях, кажущихся философскими. Часто занимают eго общественные дела: внезапно он вскакивает и говорит и делает что придется. Увлечется он людьми военными – туда его и несет, а если дельцами, то тогда в эту сторону. В его жизни нет порядка, в ней не царит необходимость; приятной, вольной и блаженной называет он эту жизнь и как таковой все время ею и пользуется. <…> Я нахожу, что этот человек так же разнообразен, многолик, прекрасен и пестр, как его государство. Немало мужчин и женщин позавидовали бы жизни, в которой совмещается множество образчиков государственных укладов и нравов»15.

«…рассмотрим, <…> каким образом возникает тирания. Что она получается из демократии, это-то, пожалуй, ясно. <…> Как из олигархии возникла демократия, не так же ли и из демократии получается тирания? <…> Благо, выдвинутое как конечная цель – в результате чего и установилась олигархия, – было богатство, не так ли? <…> А ненасытное стремление к богатству и пренебрежение всем, кроме наживы, погубили

14Там же. С. 343-345.

15Там же. С. 345-349.

13

олигархию. <…> Так вот, и то, что определяет как благо демократия и к чему она ненасытно стремится, именно это ее и разрушает. Что же она <…> определяет как благо? Свободу. В демократическом государстве только с и слышишь, как свобода прекрасна и что лишь в таком государстве стоит жить тому, кто свободен по своей природе. <…> такое ненасытное стремление к одному и пренебрежение к остальному искажает этот строй и подготовляет нужду в тирании. <…> Когда во главе государства, где демократический строй и жажда свободы, доведется встать дурным виночерпиям, государство это сверх должного опьяняется свободой в неразбавленном виде, а своих должностных лиц карает, если те недостаточно снисходительны и не предоставляют всем полной свободы, и обвиняет их в мерзком олигархическом уклоне. <…> Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов, зато правителей, похожих на подвластных, и подвластных, похожих на правителей, там восхваляют и почитают как в частном, так и в общественном обиходе. Разве в таком государстве свобода не распространится неизбежно на все? <…> Она проникнет, мой друг, и в частные дома, а в конце концов неповиновение привьется даже животным. <…> например, отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын – вести себя наподобие отца; там не станут почитать и бояться родителей (все под предлогом свободы!), переселенец уравняется с коренным гражданином, а гражданин – с переселенцем; то же самое будет происходить и с чужеземцами. <…> А кроме того, разные другие мелочи: при таком порядке вещей учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят своих учителей и наставников. Вообще молодые начинают подражать взрослым и состязаться с ними в рассуждениях и делах, а старшие, приспособляясь к молодым и подражая им, то и дело острят и балагурят, чтобы не казаться неприятными и властными. <…> Но крайняя свобода для народа такого государства состоит в том, что купленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их покупатели. Да, мы едва не забыли сказать, какое равноправие и свобода существуют там у женщин по отношению к мужчинам и у мужчин по отношению к женщинам.

<…> Если собрать все это вместе, самым главным будет, как ты понимаешь, то, что душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам: все принудительное вызывает у них возмущение как нечто недопустимое. А кончат они, как ты знаешь, тем, что перестанут считаться даже с законами – писаными или неписаными, – чтобы уже вообще ни у кого и ни в чем не было над ними власти. <…> именно из этого правления, такого прекрасного и по-юношески дерзкого, и вырастает, как мне кажется, тирания. <…> Та же болезнь, что развилась в олигархии и ее погубила, еще больше и сильнее развивается здесь – из-за своеволия – и порабощает демократию. В самом деле, все чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противоположную сторону, будь то состояние погоды, растений или тела. Не меньше наблюдается это и в государственных устройствах. <…> Ведь чрезмерная свобода, по-видимому, и для отдельного человека, и для государства оборачивается не чем иным, как чрезвычайным рабством. <…> Так вот, тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство.

<…> Разделим мысленно демократическое государство на три части <…>. Одну часть составят <…> трутни: они возникают здесь хоть и вследствие своеволия, но не меньше, чем при олигархическом строе. <…> Но здесь они много ядовитее, чем там. <…> Там они не в почете, наоборот, их отстраняют от занимаемых должностей, и потому им не на чем набить себе руку и набрать силу. А при демократии они, за редкими исключениями, чуть ли не стоят во главе: самые ядовитые из трутней произносят речи и действуют, а остальные усаживаются поближе к помосту, жужжат и не допускают, чтобы кто-нибудь говорил иначе. Выходит, что при таком государственном в строе всем, за исключением немногого, распоряжаются подобные люди.

<…> Из состава толпы всегда выделяется и другая часть. <...> Из дельцов самыми богатыми большей частью установятся и наиболее собранные по своей природе. <…> С

14

них-то трутням всего удобнее собрать побольше меду. <…> Таких богачей обычно называют сотами трутней.

<…> Третий разряд составляет народ – те, что трудятся своими руками, чужды делячества, да и имущества у них немного. Они всего многочисленнее и при демократическом строе всего влиятельнее, особенно – когда соберутся вместе. <…> они <…> всегда в доле, поскольку власти имеют возможность отнять собственность у имущих и раздать ее народу, оставив большую часть себе <…>.

<…> А те, у кого отбирают имущество, бывают вынуждены защищаться, выступать в народном собрании и вообще действовать насколько это возможно. <…> И хотя бы они и не стремились к перевороту, кое-кто все равно обвинит их в кознях против народа и в стремлении к олигархии. <…> В конце концов, когда они видят, что народ, обманутый клеветниками, готов не со зла, а по неведению расправиться с ними, тогда они волей-неволей становятся уже действительными приверженцами олигархии. Они тут ни при чем, просто тот самый трутень ужалил их, и от этого в них зародилось такое зло. <…> Начинаются обвинения, судебные разбирательства, тяжбы. <…> А разве народ не привык особенно отличать кого-то одного, ухаживать за ним и его возвеличивать? <…> Значит, уж это-то ясно, что, когда появляется тиран, он вырастает именно из этого корня, то есть как ставленник народа.

<…> С чего же начинается превращение такого ставленника в тирана? Имея в руках чрезвычайно послушную толпу, разве он воздержится от крови своих соплеменников? Напротив, как это обычно бывает, он станет привлекать их к суду по несправедливым обвинениям и осквернит себя, отнимая у людей жизнь, своими нечестивыми устами и языком он будет смаковать убийство родичей. Карая изгнанием и приговаривая к страшной казни, он между тем будет сулить отмену задолженности и передел земли. После всего этого разве не суждено такому человеку неизбежно одно из двух: либо погибнуть от руки своих врагов, либо же стать тираном и превратиться из человека в волка? – Да, это ему неизбежно суждено. <…> Он тот, кто подымает восстание против обладающих собственностью. <…> Если он потерпел неудачу, подвергся изгнанию, а потом вернулся – назло своим врагам, – то возвращается он уже как законченный тиран. <…> Если же те, кто его изгнал, не будут в состоянии его свалить снова и предать казни, очернив в глазах граждан, то они замышляют его тайное убийство. <…> Отсюда это общеизвестное требование со стороны тиранов: чуть только они достигнут такой власти, они требуют, чтобы народ назначил им телохранителей, чтобы народный заступник был невредим. <…> И народ, конечно, дает их ему, потому что дорожит его жизнью, за себя же пока вполне спокоен.

<…> В первые дни, вообще в первое время он приветливо улыбается всем, кто бы ему ни встретился, а о себе утверждает, что он вовсе не тиран; он дает много обещаний частным лицам и обществу; он освобождает людей от долгов и раздает землю народу и своей свите. Так притворяется он милостивым ко всем и кротким. <…> Когда же он примирится кое с кем из своих врагов, а иных уничтожит, так что они перестанут его беспокоить, я думаю, первой его задачей будет постоянно вовлекать граждан в какие-то войны, чтобы народ испытывал нужду в предводителе <…> да и для того, чтобы из-за налогов люди обеднели и перебивались со дня на день, меньше злоумышляя против него. <…> А если он заподозрит кого-нибудь в вольных мыслях и в отрицании его правления, то таких людей он уничтожит под предлогом, будто они предались неприятелю. Ради всего этого тирану необходимо постоянно будоражить всех посредством войны. <…> Но такие действия делают его все более и более ненавистным для граждан. <…> Между тем и некоторые из влиятельных лиц, способствовавших его возвышению, станут открыто, да и в разговорах между собой выражать ему свое недовольство всем происходящим – по крайней мере те, кто посмелее. <…> Чтобы сохранить за собою власть, тирану придется их всех уничтожить, так что в конце концов не останется никого ни из друзей, ни из врагов, кто бы на что-то годился. <…> Значит, тирану надо зорко следить за тем, кто

15

мужествен, кто великодушен, кто разумен, кто богат. Велико же счастье тирана: он поневоле враждебен всем этим людям и строит против них козни, пока не очистит от них государство»16.

«Значит, тиран – отцеубийца и плохой кормилец для престарелых; по-видимому, общепризнано, что таково свойство тиранической власти. По «пословице, избегая дыма, угодишь в огонь»; так и народ из подчинения свободным людям попадает в услужение к деспотической власти и свою неумеренную свободу меняет на самое тяжкое и горькое рабство – рабство у рабов»17.

1.5. Платон об идеальном правителе и правлении. Политика как знание и искусство

Истинная политика, по Платону, означает знание божественных принципов и форм правления людьми, их возможно полное осуществление в земной жизни и человеческих отношениях. В соответствии с этим Платон характеризует политику как царское искусство, для которого определяющим является наличие истинного царского звания и умения управлять людьми. При таких данных у правителей, считает Платон, «будет уже неважно, правят ли они по законам или без них, добровольно или против воли, бедны они или богаты: принимать это в расчет никогда и ни в коем случае не будет правильным» (Политик, 293 c-d).

Единственно правильным государством в «Политике» признается то, во главе которого стоит истинно знающий правитель; существо же этого знания состоит в понимании сути подражания божественным образам правления.

Там, где установлено идеальное правление, не нужны слишком детальные законоположения. В этих условиях законодатель издаст «законы, носящие самый общий характер, адресованные большинству, каждому же – лишь в более грубом виде, будет ли он излагать их письменно или же устно, в соответствии с неписанными отечественными законами» (Политик, 295). Но во всех других формах государства, когда отсутствуют истинные правители, необходимо, по Платону, руководствоваться писаными законами и отечественными обычаями.

Наилучшее же государство во главе со сведущим царем-политиком конструируется в ключе максимального подобия царского правления божественному (с поправкой на разницу между смертным царем и богом).

Платон высоко ценит политическое знание и политическое искусство. Именно владение им отличает истинного правителя от всех остальных обладателей власти. Политическое искусство, согласно Платону, отличается от военного, судебного и ораторского искусства. Так, своеобразие судебного искусства и судейской власти видится Платону в надлежащем хранении, защите и осуществлении законов, а также в соответствующем служении политической власти. Существо же политического искусства состоит, по Платону, в умении разумно организовать и вести общегосударственную жизнь

– плести политическую ткань: «Царское искусство прямым плетением соединяет нравы мужественных и благоразумных людей, объединяя их жизнь единомыслием и дружбой и создавая, таким образом, великолепнейшую и пышнейшую из тканей. Ткань эта обвивает всех остальных людей в государствах – свободных и рабов, держит их в своих узах и правит и распоряжается государством, никогда не выпуская из виду ничего, что может сделать его, насколько это подобает, счастливым» (Политик, 311 с).

Это сравнение политики и политического искусства с ткацким искусством является большой находкой Платона и может быть названо античным эквивалентом сравнения государства с машиной и механизмом в последующей истории политической мысли.

Обратимся к первоисточнику: «…правитель, поскольку он действительно настоящий правитель, ошибок не совершает, он безошибочно устанавливает то, что для

16Там же. С. 350-358.

17Там же. С. 359.

16

него всего лучше, и это должны выполнять те, кто ему подвластен. <...> всякий, кто чемлибо управляет, никогда, поскольку он управитель, не имеет в виду и не предписывает того, что пригодно ему самому, но только то, что пригодно его подчиненному, для которого он и творит. Что бы он ни говорил и что бы ни делал, всегда он смотрит, что пригодно подчиненному и что тому подходит»18.

«…никто не захочет добровольно быть правителем и заниматься исправлением чужих пороков, но всякий, напротив, требует вознаграждения, потому что, кто намерен ладно применять свое искусство, тот никогда не действует и не повелевает ради собственного блага, но повелевает только ради высшего блага для своих подчиненных. Вот почему для приступающих к правлению должно существовать вознаграждение – деньги либо почет или же наказание для отказывающихся управлять»19.

«…для управления государством не годятся как люди не просвещенные и не сведущие в истине, так и те, кому всю жизнь предоставлено заниматься самосовершенствованием, – первые потому, что в их жизни нет единой цели, стремясь к которой они должны были бы действовать, что бы они не совершали в частной или общественной жизни, а вторые потому, что по доброй воле они не станут действовать, полагая, что уже при жизни переселились на Острова блаженных»20.

«…правителям государства надлежит применять ложь как против неприятеля, так

иради своих граждан – для пользы своего государства, но во всем остальным к ней нельзя прибегать»21.

«…разделим все знания надвое и один вид назовем практическим, а другой – познавательным. <...> все познавательное искусство разделяется на повелевающую часть

ичасть, выносящую суждение <...> из этих двух искусств куда отнесем мы искусство царствовать? Будет ли оно заключаться в искусстве суждения и царь будет выступать в качестве зрителя, или же мы отнесем царя к области повелевающей, как владыку? <...> Смешаем ли мы воедино искусство царя и искусство истолкования, искусство приказывать, искусство прорицать, искусство глашатая и многие другие искусства, имеющие общее свойство – повелевать? <...> Не сочтем ли мы, что все правители,

имеющие в распоряжении возможность повелевать, повелевают ради какого-то возникновения? <...> А ведь совсем нетрудно все возникающее разделить надвое. <...> Одна часть всего возникающего не одушевлена, другая одушевлена. <...> Вот по этим признакам мы и разделим, если пожелаем делить, повелевающую часть познавательного искусства. <...> Мы отнесем одну часть повелевающего искусства к возникновению неодушевленных существ, а другую – к возникновению одушевленных. Таким образом, все и разделится на две части. <...> На выведение потомства и питание живых существ в одних случаях можно смотреть как на выращивание в одиночку, в других – как на общую заботу о целых стадах животных. <...> Но политик, как мы увидим, не занимается выращиванием в одиночку, как некоторые погонщики быков и конюхи ухаживают за волами и коням и; он больше напоминает табунщика коней и быков»22.

«…надо сразу же в нашем роде отделить двуногих от четвероногих и, приняв во внимание, что роду человеческому выпал тот же жребий, что и пернатым, снова разделить двуногое стадо на гладкое и пернатое; когда же оно будет поделено и обнаружится искусство пасти людей, надо взять политика и царя и, поставив его во главе как возничего, вверить ему бразды правления государством: ведь именно в этом состоит присущая ему наука. <...> Забота же о целом человеческом сообществе и искусство управления всеми людьми в первую очередь и преимущественно принадлежит царю. <...> мы наречем человека, владеющего таким искусством попечительства, подлинным царем и политиком.

18Платон. Государство // Платон. Собр. соч. в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994. С. 96-99.

19Там же. С. 104.

20Там же. С. 300.

21Там же. С. 153.

22Платон. Политик // Платон. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1994. С. 4, 7, 8.

17

<...> Все, что мы производим и приобретаем, служит нам либо для созидания чего-либо, либо для защиты от страданий. А из того, что защищает нас от страданий, одни вещи, служат противоядиями – божественными и человеческими, другие – средствами защиты. Из последних же одни - это военное оружие, другие – охранные средства; а из охранных средств одни – это укрытия, другие же – средства защиты от холода и жары. Из этих средств одни – это кровли домов, другие – различные покровы. Из покровов одни – это ковры, другие – накидки. Из накидок же одни – цельные, другие состоят из частей. Из этих последних одни – сшитые, другие же связаны и держатся без швов. А из этих несшитых накидок одни делаются из растительных нитей, другие же – из волос. Те, что сделаны из волос, одни скреплены водой и землей, другие же связаны между собой. Так не защитным ли средствам и покровам, созданным путем такого взаимного переплетения, дали мы имя одежды? А искусство, которое преимущественно печется об одежде, не назвать ли нам портняжным ремеслом, подобно тому как мы раньше искусство, пекущееся о государствах, назвали государственным? И мы можем сказать, что ткацкое искусство, поскольку оно составляет наибольшую часть портняжного ремесла, ничем от него не отличается, кроме как именем, точно так же как искусство царствовать ничем иным не отличается от искусства государственного правления»23.

«…царское правление есть некое знание. <...> правят ли эти люди согласно нашей доброй воле или против нее, согласно установлениям или без них, богаты они или бедны, они правят в соответствии с неким искусством правления. <...> И пусть они очищают государство, казня или изгоняя некоторых, во имя его блага, пусть уменьшают его население, выводя из города подобно пчелиному рою колонии, или увеличивают его, включая в него каких-либо иноземных граждан, – до тех пор, пока это делается на основе знания и справедливости и государство по мере сил превращается из худшего в лучшее, мы будем называть такое государственное устройство – в указанных границах – правильным. <...> следует нам теперь отделить от политического знания все инородное, чуждое ему и недружественное и оставить только ценное и сродное. А это – военное искусство, судебное и ораторское, поскольку последнее связано с царским искусством и помогает ему управлять делами города с помощью убеждения, склоняющего к справедливости. <...> те искусства, которые мы только что перечислили, не управляют ни друг другом, ни самим собой, но каждое из них занимается своими делами и, согласно особенностям этих дел, по справедливости носит соответствующее имя. <...> Если же обозначить одним именем способность того искусства, которое правит всеми прочими и печется как о законах, так и вообще обо всех делах государства, правильно сплетая все воедино, то мы по справедливости назовем его политическим. <...> только политик и хороший законодатель способны с помощью музы царского искусства внушить истинное мнение тем, кто причастен правильному воспитанию. <...> Только для них будет действительно это средство царского искусства и только таким образом будет еще божественнее связь частей добродетели неподобных между собой душ, устремляющихся в противоположные стороны. <...> Это-то и есть целиком и полностью дело царского ткачества»24.

«Итак, вот что мы называем завершением государственной ткани: царское искусство прямым плетением соединяет нравы мужественных и благоразумных людей, объединяя их жизнь единомыслием и дружбой и создавая, таким образом, великолепнейшую и пышнейшую из тканей. Ткань эта обвивает всех остальных людей в государствах – свободных и рабов, держит их в своих узах и правит и распоряжается государством, никогда не упуская из виду ничего, что может сделать его, насколько это подобает, счастливым»25.

23Там же. С. 15, 26, 27, 30.

24Там же. С. 45, 47, 60, 62, 63, 67, 68, 69.

25Там же. С. 70.

18

1.6. Социально-экономические и политические основы идеального государства Платона

Конструируя проект идеального справедливого государства в работе «Государство», Платон исходит из того соответствия, которое, по его представлениям, существует между космосом в целом, государством и отдельной человеческой душой. Своей причастностью к идее справедливости справедливый человек и справедливое государство в принципе схожи друг с другом. Трем началам (или частям) человеческой души – разумному, яростному и вожделеющему – аналогичны в государстве три схожих начала – совещательное, защитное и деловое, а этим последним соответствуют три сословия – правителей (философов), воинов и производителей (ремесленников и земледельцев). Для обеспечения справедливости в полисных делах необходимо достигнуть иерархического соподчинения различных начал (в человеке и полисе) во имя и в интересах целого. Так, способности рассуждать (т.е. философом, которые персонифицируют эту способность) подобает господствовать; яростному началу (т.е. воинам) – быть вооруженной защитой, подчиняясь первому началу; оба этих начала управляют вожделеющим (ремесленниками, земледельцами и другими производителями), которое «по своей природе жаждет богатства» (Государство, 442).

Свою концепцию иерархического взаимоотношения между различными сословиями Платон стремился обосновать также ссылками на общественные потребности

иинтересы, необходимость более успешного осуществления задач в области производства

итрудовой деятельности и т.д. Так, в качестве довода в пользу предлагаемого им сословного деления Платон ссылается на преимущества осуществления принципа разделения труда. Он определяет полис как совместное поселение, обусловленное общими потребностями. Платон критикует «многоделание» и подробно обосновывает положение о том, что наилучшее удовлетворение этих потребностей требует разделения труда между гражданами государства.

Точно так же и воспитание в идеальном государстве имеет своей основной целью поддержание и воспроизведение иерархии сословий, жесткое соблюдение раз навсегда введенного порядка частной и политической жизни. Так, философами хотя и рождаются по природе, но лишь в правильно организованном государстве эта редкая природная одаренность приносит плоды. При плохом же воспитании, по мнению Платона, «самые одаренные души становятся особенно плохими» (Государство, 491 Е).

Именно такое государство, по Платону, добродетельно: оно мудро мудростью своих правителей-философов, мужественно мужеством своих стражей, рассудительно повиновением худшей части государства его лучшей части, а также справедливо, поскольку в таком государстве все служат ему как некоей целостности и занимаются своим делом, не вмешиваясь в чужие дела, а «заниматься своим делом и не вмешиваться в чужие – это и есть справедливость» (Государство, 433 А).

Говоря о проблеме собственности, Платон подчеркивает отказ от коллективной собственности философов и воинов и устанавливает для граждан единый порядок пользования имуществом. Земля является собственностью государства. Она делится на равные по плодородию участки. Каждый гражданин получает земельный надел и дом, которыми пользуется на правах владения. Все остальные виды имущества граждане могут приобретать в частную собственность, но ее размеры ограничены. Для удобства расчетов (при замещении государственных должностей, комплектовании войска и т.п.) предусматривалось точное число граждан – 5040. В это число (см. диалог «Законы») входят только владельцы земли; ремесленники и торговцы гражданскими правами не обладают.

Вдиалоге «Государство» представлено несколько иное решение проблемы гармоничного сочетания личного и общественного. Платон ее решает просто: он вообще упраздняет все личное. Так, стражи, по сути, ничем не владеют, кроме своего тела. Они живут сообща и столуются все вместе, раз в год получая продовольствие от граждан,

19