Введение в литературоведение. Учебное пособие (практикум)

Вопросы к тексту

1.Охарактеризуйте поэтику названия рассказа.

2.Сформулируйте тему и идею рассказа. Как можно определить его основной пафос?

3.Какой основной художественный прием этого рассказа?

4.В чем заключаются особенности композиции рассказа? Выделите в нем традиционные сюжетно-композиционные элементы.

5.Охарактеризуйте жанровую принадлежность текста. Можно ли назвать его новеллой? Почему?

6.Опишите особенности языка рассказа. Дайте характеристику языку автора и персонажей.

Н.А. Тэффи СТАРИК И СТАРУХА

Их было двое – старик и старуха. Старый лев и полудохлая львица.

У льва был ревматизм, въевшийся, застарелый, настоящий стариковский, заполученный давно – в гамбургском зверинце с холодным каменным полом. От этого ревматизма или от другой причины обе задние лапы его не шагали, как полагается каждому зверю, попарно крест-накрест с передними, а волочились как попало, длинные, вывернутые, точно вывихнутые.

Львица любила сидеть тихо, слегка осклабив черногубую пасть, точно улыбаясь, как улыбаются богоделенские старушки перед благодетелями: жалко и жадно.

Оба прожили долгую жизнь, прожили, покорные своим могучим законам: подымались на рассвете, тихо лежали в сонную зиму, любили друг друга весной и каждый вечер, встав рядом, провожали глазами заходящее солнце, и в узко разрезанных зрачках их вспыхивали зарницы невиданных снов.

Днем перед решеткой их клетки толпились люди, смотрели, подымали своих детенышей, чтобы те лучше видели. Львы волновались запахом этих теплых человеческих тел, но под старость привыкли к ним, не чувствовали их и жили на глазах у толпы своей скучной жизнью, спокойно и гордо.

Ежедневно около пяти часов вечера они начинали беспокоиться. Ждали мяса. Старый лев медленно подымался, вытягивался и, раздув ноздри, начинал кружиться по клетке. Это он шел на

81

охоту. Львица, осклабив старушечий рот, следила за ним глазами. Ждала.

Брошенные им куски осклизлого лилового мяса они долго валяли по песку, волочили из угла в угол.

Апотом тихо дремали, изредка разрезая вечернюю мглу узкой зеленой искрой зрачков.

В десять часов вечера начиналась мука.

Взвизгивала цепь и медленно подымала скрипучую дверь. Щелкал бич.

И оба они, оба – старик и старуха – вздрагивали, ежились плечами и не хотели вставать. Особенно жалко выходило это у старухи, у которой голова моталась из стороны в сторону на длинной голой шее.

Щелкал бич.

Они вскакивали оба сразу и, толкаясь боками, выходили через узкую дверь в приставленный к ней ящик на колесах. Ящик закрывали и везли.

На эстраду, где только что, фальшиво улыбаясь, показывала фальшивые зубы ожирело-желтая француженка и пела про какието petits-boutons', выползали старые львы.

Впереди, волоча задние лапы, шел старик, за ним, суетливо забегая сбоку, длинношеяя старуха.

Садились, поджав хвосты, как две старые кошки на пороге чужой кухни, больные и облезлые.

Тревожно пахло духами фальшивой француженки, тревожно выл тихими стонами оркестр, и теплый человеческим теплом воздух был душен и тосклив.

Апотом звякала узкая дверца и подходил он – зверь.

Его жирные вздрагивающие ноги туго обтянуты белым трико. Блестят лакированные голенища сапог, открыта короткая, толстая шея и блестят масленые красные щеки. Глаза его, тусклонапряженные, смотрят прямо и знают, чего хотят.

Старуха вытянула голую шею и тревожно замотала головой. Зверь поднял украшенное цветной бумагой кольцо и щелкнул

бичом. Старуха вся поджалась и поползла мимо.

– Не могу! – говорила ее отвислая черногубая челюсть.– Не могу.

Зверь поднял железную вилку и ткнул старухе в пасть.

82

Тогда она вдруг присела и прыгнула.

Зверь подошел к старику. Но старик давно уже не мог прыгать. Его роль была другая. Он должен был изображать неукротимого бешеного зверя, рычать, подымать лапы и скалить зубы.

Но он и этого не хотел. Он сидел тихий и печальный, и видно было, как дрожит у него кожа на спине, словно у старой собаки. Лицо его, почти человеческое, – лицо старого бюрократа пятидесятых годов – было печально и покорно. Две длинные морщины вдоль носа под глазами глубоки и влажны, точно он много плакал и слез не вытер.

Зверь ткнул вилами в одну из этих морщин. Но старик повернулся и чуть подвинулся. «Чего ты хочешь? Будь у меня зубы, я бы ощерился ради тебя, а так – что я могу?

Тогда зверь крепко сжал челюсти и, схватив стул, ударил льва в бок.

Кто-то ахнул внизу, в тусклой, душной толпе, и радостный молодой голос громко крикнул:

–Ой, смотрите, смотрите, сейчас его эти львы слопают! И лев вскочил. Открыл пасть пустую, черную, трупную.

–Сейчас он его растерзает! – ликовал голос.

Лев закачался и вдруг застонал короткими стонами. Заходили, вздуваясь и падая, сухие бока. Он кашлял. От натуги разъезжались разбитые задние лапы.

Было смешно и противно. Кто-то засмеялся.

Старуха сидела, вся поджавшись,– старая облезлая кошка – и покорно мотала длинной, голой шеей и не смотрела на старика, точно знала давно все, что будет.

А зверь поднял вилы и, хищно вздрагивая жирными ногами, подошел к старику.

Вопросы к тексту

1. Охарактеризуйте поэтику названия рассказа. В чем его «странность»? Какие читательские ожидания вызываются этим названием? Какие из них оправдываются?

2. Сформулируйте тему и идею рассказа. Как можно определить его основной пафос?

3. Какой основной художественный прием этого рассказа?

83

4.В чем заключаются особенности композиции рассказа? Можно ли выделить в нем традиционные сюжетнокомпозиционные элементы?

5.Опишите особенности языка рассказа. Почему «старик» обладает способностью речи, а «зверь» – нет?

6.Выпишите из рассказа сравнения. Какую роль они играют в тексте?

7.Какими эпитетами создается образ «зверя» и «стариков»?

8.Обратите внимание на абзацы. Чем они отличаются от обычных? Какой эффект этим достигается?

Виктория Райхер ЮСЯ

Девочка была бы одинокой, но у нее была подруга. Лучшая. Собственно говоря, единственная. Имя подруге было Люся, но вначале девочка была совсем маленькой, и имени «Люся» выговорить не могла. Говорила: «Юся». Потом подросла и уже могла выговорить все, но Юся так и осталась Юсей. Она на Юсю спокойно откликалась. Она вообще была спокойная.

Девочка жила на третьем этаже, а Юся в том же доме на втором. Это было удобно: девочка могла приходить к Юсе когда хотела, и никто не волновался, что по дороге она потеряется или попадет под машину. Девочка приходила к Юсе каждый день, и Юся каждый день была ей рада. Они обе были невелики ростом, поэтому девочка вставала на цыпочки, чтобы достать до электрической кнопки, и звонила в дверь, а Юся вставала на цыпочки, чтобы дотянуться до дверной цепочки, и открывала. При виде девочки Юся обязательно всплескивала руками и всячески выражала удивление и радость, хотя она знала, что это пришла девочка, потому что никто другой к ней не ходил.

Юся торжественным жестом приглашала девочку войти и вела ее в свою комнату с большим диваном. Они залезали на большой диван и садились там, поджав ноги. Беседовали. Сначала девочка рассказывала: о том, что она видела во сне и ела на завтрак; о том, какая пальма растет перед ее окном; о том, как новая кукла поссорилась со старым мишкой и еще о разном. Потом рассказывала Юся – про магазин, в который ходила по утрам; про своих родителей; про старую-старую железную дорогу, которая храни-

84

лась где-то в шкафу, и еще о разном. Девочка говорила солидным баском, у нее дома все удивлялись, как это ребенок может говорить таким басом, а Юся хрипловато звенела, как треснувший колокольчик. У Юси часто болело горло, и тогда она строго говорила: «Не подходи ко мне близко, не дай бог заразишься». Девочка не боялась заразиться. Иногда она даже хотела, чтобы у нее тоже болело горло, потому что горло болит у Юси. В Юсе девочке нравилось абсолютно все, включая больное горло.

Один раз все уехали и оставили девочку дома одну, что-то у них было срочное. Девочка боялась сидеть одна; она какое-то время помаялась, слоняясь по пустым комнатам и разглядывая фотографии мамы и папы на стенах, а потом заплакала и пошла к Юсе. Звонить в Юсину дверь ей пришлось долго, потому что раньше она никогда не приходила сюда в два часа ночи, но потом ей открыли. Открыли, и напоили горячим жасминовым чаем, и разрешили сидеть на большом диване сколько угодно, но девочка сколько угодно не просидела, потому что она случайно легла вместо села и заснула. Утром ее разбудили запах жасминового чая и Юся, которая ей этот чай принесла прямо туда, где она спала. Девочке раньше никогда не приносили чай прямо туда, где она спала, и она долго молча смотрела на Юсю, стоявшую возле дивана с чашкой в руках. Потом они с Юсей пили этот жасминовый чай и опять разговаривали, и девочка рассказывала про своих маму с папой и про то, как они ночью вдруг уехали оба сразу, а Юся тихо слушала и тихо пила чай. Она все делала тихо, Юся. Она вообще была тихая.

Потом девочка подросла и носила Юсе рассказы не про куклы, а про уроки. Потом Юся как-то предложила девочке помочь ей с химией, и они открыли книжки и хотели учиться, но в углу комнаты неизвестно откуда появилась серая мышь, и они уже не могли заниматься, потому что обсуждали, что лучше – приручить мышь или прогнать. Девочка была за приручить, а Юся – за прогнать, потому что она боялась мышей. В конце концов девочка уговорила Юсю попробовать приручить, но приручать уже было некого, потому что мышь ушла, а про химию забыли. Потом они долго смеялись, и девочка уверяла Юсю, что химия – это и есть та самая мышь, просто она не захотела, чтобы ею занимались. Потом как-то летом девочка придумала кричать с балкона разные имена

85

просто так и смотреть, кто на них внизу начнет крутить головой. Юся была против, потому что это неприлично – кричать с балкона, но девочка ее уговорила и крикнула первая: «Юся!» – и конечно, никто крутить головой не начал, потому что Юся была в комнате, а другой Юси ведь не было. Потом, уже зимой, Юся подарила девочке старомодные пушистые варежки и сказала, что это она сама связала, по каким-то моделям, и девочка не поверила, потому что варежки выглядели совсем старыми и кое-где даже протерлись. Потом девочка сама сшила кошку из ткани и принесла Юсе показать, и Юся так восхищалась, что пришлось кошку Юсе подарить. А потом Юся умерла.

Девочка не сразу об этом узнала, потому что поздно пришла из школы. В девятом классе было не так, как в восьмом, там учились до четырех, потом еще надо было остаться поговорить с одним человеком, в общем, девочка поздно пришла из школы. В квартире ее встретили холод и никого. Должна была быть мама, но мамы не было. Девочка руками вытащила из холодного супа кусок мяса, надкусила его и пошла к Юсе. У Юси ей долго не открывали, совсем как когда-то в два часа ночи, а потом вдруг открыла девочкина мама и сказала, что к Юсе нельзя, потому что Юся умерла. Девочка не поняла, как это может быть, потому что позавчера они с Юсей сидели за столом и пили жасминовый чай, а вчера ведь не случилось ничего такого. Ну что ты хочешь, сказала мама, такой возраст, восемьдесят семь лет, нужно за нее радоваться, она умерла, как святая, просто легла спать и не проснулась, не мучалась, не болела ничем, восемьдесят семь лет, шутка ли. Иди домой.

Девочка пошла домой, но потом передумала и вышла на лестницу. Мама с ней домой не пошла, наверное, была еще у Юси, хотя непонятно, что она там делала, раз Юся умерла. Девочка подумала, что, может быть, мама пошутила и Юся не умерла, а просто они с мамой решили девочку разыграть. Она еще раз быстро спустилась к Юсе, но ей никто не открыл, совсем никто, как будто дома никого не было, а этого уже не могло быть никак, потому что Юсе действительно было восемьдесят семь лет и она уже года три не выходила из дома. Девочка приносила ей продукты, а гуляла Юся на балконе. Девочка выбежала на улицу и посмотрела на Юсин балкон. На балконе Юси не было.

86

Потом девочка долго сидела дома и ничего не делала. Потом пришла мама и ничего не сказала. Потом девочка думала, с кем она теперь будет дружить. Потом она отказалась ехать на Юсины похороны. Потом все-таки поехала. А потом, много лет спустя, она, маясь молчанием, рассказала кому-то: когда мне было четыре года, моей лучшей подруге было семьдесят семь. Вот бедняжка, отозвался кто-то, тебе что, совсем не было с кем дружить? Почему не было, удивилась девочка, я же как раз говорю, что было. Ну да, кивнул кто-то, бывает и такое. Девочка не поняла, что это за «такое» и почему оно «бывает», но на всякий случай промолчала. Она вообще была молчаливая.

Вопросы к тексту

1.Почему автор выбирает именно «детскую» форму имени героини? Почему вторая героиня, девочка, вообще лишена имени?

2.Определите тему, проблему и идею рассказа.

3.Назовите основные сюжетно-композиционные приемы рассказа. Какой из них является главным?

4.Дайте характеристику системе образов. Какую роль в рассказе играют второстепенные и эпизодические персонажи?

5.Сравните характеристику девочки в последнем предложении рассказа и характеристику Юси в конце первого абзаца. Чем вызвана эта симметрия и что она значит?

6.Как можно определить пафос рассказа?

7.Дайте характеристику языка рассказа. Что можно сказать о его синтаксисе?

Т. Кибиров ОСЕНЬ НАСТАЛА…

Осень настала. Холодно стало. И в соответствии с этой листвой екнуло сердце, сердце устало.

Нету свободы – но вот он, покой!

Вот он! Рукою подать и коснешься древних туманов, травы и воды.

Иохолонешь. И не шелохнешься.

Ине поймешь, далеко ль до беды.

87

Осень ты осень, моя золотая! Что бы такого сказать о тебе? Клен облетает. Ворона летает. Мокрый окурок висит на губе.

Как там в заметках фенолога? – птицы

втеплые страны, в берлогу медведь,

вБолдино Пушкин. И мне не сидится. Все бы мне ныть, и бродить, и глядеть.

Так вот и скажем – в осеннем убранстве Очень красивы поля и леса!

Дачник садится в общественный транспорт И уезжает. И стынет слеза.

Бродит грибник за дарами природы. Акционерный гуляет колхоз.

Вот и настала плохая погода. Сердце устало, и хлюпает нос.

Так и запишем – неброской красою радует глаз Воскресенский район, грязью густою, парчой золотою и пустотой до скончанья времен <...>

Стелется дым. В среднерусских просторах я под дождем и под ветром бреду.

Видно, прощаюсь с какой-то Матерой или какого-то знаменья жду.

Слабое сердце зарапортовалось, Забастовало оно, завралось.

Вот и осталась мне самая малость. Так уж сложилось, вот так повелось.

Что тут поделаешь – холодно стало. Скворушка машет прощальным крылом. Я ж ни о чем не жалею нимало.

Дело не в этом. И речь не о том.

1993

88

Вопросы к тексту

1.Определите тему и идею этого произведения.

2.Опишите сюжетно-композиционные особенности стихотво-

рения.

3.Какое впечатление на читателя производит язык стихотворения? В чем своеобразие его лексики?

4.Какие фонетические приемы использует автор? Кокой эстетический эффект этим создается?

6.Как можно определить пафос этого стихотворения?

7.Определите размер, характер рифмы и способ рифмовки.

В. Шаламов ШЕРРИ-БРЕНДИ

Поэт умирал. Большие, вздутые голодом кисти рук с белыми бескровными пальцами и грязными, отросшими трубочкой ногтями лежали на груди, не прячась от холода. Раньше он совал их за пазуху, на голое тело, но теперь там было слишком мало тепла. Рукавицы давно украли; для краж нужна была только наглость – воровали среди бела дня. Тусклое электрическое солнце, загаженное мухами и закованное круглой решеткой, было прикреплено высоко под потолком. Свет падал в ноги поэта – он лежал, как в ящике, в темной глубине нижнего ряда сплошных двухэтажных нар. Время от времени пальцы рук двигались, щелкали, как кастаньеты, и ощупывали пуговицу, петлю, дыру на бушлате, смахивали какой-то сор и снова останавливались. Поэт так долго умирал, что перестал понимать, что он умирает. Иногда приходила, болезненно и почти ощутимо проталкиваясь через мозг, какая-нибудь простая и сильная мысль – что у него украли хлеб, который он положил под голову. И это было так обжигающе страшно, что он готов был спорить, ругаться, драться, искать, доказывать. Но сил для всего этого не было, и мысль о хлебе слабела... И сейчас же он думал о другом, о том, что всех должны везти за море, и почему-то опаздывает пароход, и хорошо, что он здесь. И так же легко и зыбко он начинал думать о большом родимом пятне на лице дневального барака. Большую часть суток он думал о тех событиях, кото-

89

рые наполняли его жизнь здесь. Видения, которые вставали перед его глазами, не были видениями детства, юности, успеха. Всю жизнь он куда-то спешил. Было прекрасно, что торопиться не надо, что думать можно медленно. И он не спеша думал о великом однообразии предсмертных движений, о том, что поняли и описали врачи раньше, чем художники и поэты. Гиппократово лицо – предсмертная маска человека – известно всякому студенту медицинского факультета. Это загадочное однообразие предсмертных движений послужило Фрейду поводом для самых смелых гипотез. Однообразие, повторение – вот обязательная почва науки. То, что в смерти неповторимо, искали не врачи, а поэты. Приятно было сознавать, что он еще может думать. Голодная тошнота стала давно привычной. И все было равноправно – Гиппократ, дневальный с родимым пятном и его собственный грязный ноготь.

Жизнь входила в него и выходила, и он умирал. Но жизнь появлялась снова, открывались глаза, появлялись мысли. Только желаний не появлялось. Он давно жил в мире, где часто приходится возвращать людям жизнь – искусственным дыханием, глюкозой, камфорой, кофеином. Мертвый вновь становился живым. И почему бы нет? Он верил в бессмертие, в настоящее человеческое бессмертие. Часто думал, что просто нет никаких биологических причин, почему бы человеку не жить вечно... Старость – это только излечимая болезнь, и, если бы не это не разгаданное до сей минуты трагическое недоразумение, он мог бы жить вечно. Или до тех пор, пока не устанет. А он вовсе не устал жить. Даже сейчас, в этом пересыльном бараке, «транзитке», как любовно выговаривали здешние жители. Она была преддверием ужаса, но сама ужасом не была. Напротив, здесь жил дух свободы, и это чувствовалось всеми. Впереди был лагерь, позади – тюрьма. Это был «мир в дороге», и поэт понимал это.

Был еще один путь бессмертия – тютчевский: Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые.

Но если уж ему, как видно, не придется быть бессмертным в человеческом образе, как некая физическая единица, то уж творче- ское-то бессмертие он заслужил. Его называли первым русским поэтом двадцатого века, и он часто думал, что это действительно так. Он верил в бессмертие своих стихов. У него не было учени-

90