Английские частицы функции и перевод

Во втором предложении такой вопрос был бы абсурдным, и трактовка now как наречия времени означала бы, что когда-то, но только не сейчас, человек был устроен так же просто, как и велосипед. При анализе ситуации становится очевидно, что мы имеем дело с иллокутивной частицей, которую говорящий использует для привлечения внимания собеседника к актуальному для ситуации факту.

(3)He speaks English very well. He can’t very well refuse.

В первом предложении примера (3) наречие well определяет глагол speak, отвечая на вопрос ‘как?’, а наречие very, в свою очередь, определяет well и отвечает на вопрос ‘в какой степени?’. Во втором предложении сочетание very well следует признать составной частицей, к которой невозможно поставить вопрос, и которая употребляется говорящим для интенсификации и ссылки на норму. С помощью указанных критериев можно отличить иллокутивную частицу и от других частей речи, например местоимений

èприлагательных.

(4)All was quiet.

She was left all alone.

В первом предложении all – местоимение в функции подлежащего, во втором – частица в эмфатической функции.

(5)We need a more positive approach. She is a positive liar.

В примере (5) мы видим разницу между positive, употребляемым как прилагательное в значении ‘конструктивный’ и как иллокутивная частица, маркирующая эмоции говорящего (возмущение) и отсутствие сомнений в правильности высказанной оценки. При этом следует еще раз отметить, что существует несколько слов, которые всегда употребляются только как частицы. К ним относятся, например, even, merely и only. Как иллокутивная частица всегда употребляется также и Oh, причисляемая к междомети-

11

ПЕРЕВОД КАК КОММУНИКАТИВНЫЙ ПРОЦЕСС

Итак, мы установили, что иллокутивные частицы представляют собой такие единицы языка, которые, во-первых, непосредственно связаны с коммуникативными целями говорящего в конкретной ситуации общения и, следовательно, во-вторых, имеют крайне изменчивую семантику, которая каждый раз уточ- няется или полностью меняется в зависимости от контекста. Какое значение имеет этот факт при подходе к частицам с точки зрения их перевода на другие языки, в частности, русский? Наиболее важным нам представляется то, что эквивалентные отношения между частицами и единицами другого языка также не могут иметь постоянного характера, а будут каждый раз устанавливаться в зависимости от контекста, то есть не в сфере языка, а в сфере речи. А в этом случае, если опираться на традиционное понимание эквивалента как на “постоянное равнозначное соответствие, как правило, не зависящее от контекста” (Рецкер, 1974: 11) и относящееся к сфере языка, то частицы следует относить к безэквивалентным единицам. Действительно, даже самые полные из существующих на данный момент переводных словарей в силу своей ориентации именно на приведенное выше понимание эквивалента не могут, как правило, учесть всех контекстуальных соответствий, которые способны иметь частицы. Особенно ярко это видно на примере частицы Oh, для которой трехтомный англо-русский словарь, насчитывающий 250 000 единиц (1993), дает лишь один эквивалент – русское восклицание О!, которое, как будет видно ниже, на самом деле очень редко может выступать в такой роли. Реальную помощь переводчику могли бы оказать скорее беспереводные английские словари, в которых отражен функциональный аспект языковых единиц, в частности, словари серии Collins Cobuild. Однако похоже, что эта возможность осознается пока не всеми, и поэтому

13

нередко, в силу неадекватного отражения семантики частиц в переводных словарях и общей неразработанности их перевода в специальной литературе, можно наблюдать примеры достаточно непрофессионального подхода к проблеме в целом. В частности, игнорирование важной роли частиц в логической организации текста и обеспечении успешности коммуникативного процесса, а также преимущественная ориентация на денотативное содержание, ведут к тому, что частицы не переводятся вообще, опускаются в силу своей мнимой незначительности и малой величины. Чаще, однако, случается так, что переводчик, особенно начинающий, не задумывается над анализом конкретной ре- чевой функции частицы и переводит ее буквально, или с помощью языковой единицы, имеющей, на самом деле, другую функцию. Прагматическим буквализмом при переводе Oh, например, стоит признать русское Ох, употребляющееся гораздо реже в современном русском языке, чем частица Oh в английском, и по- чти не соответствующее ей по функциям (см. ниже). Особенно стоит сказать о случаях неправильного перевода, обусловленных буквальным пониманием функции частицы в английском тексте, то есть восприятием ее не как частицы, а как наречия или свободного сочетания слов. Яркими иллюстрациями подобных буквализмов являются часто встречающиеся переводы after all как после всего и but then как но потом или но в этом слу- чае. Вполне очевидно, что такой перевод ведет к полному нарушению логической связности текста. Как показывает анализ функций английских иллокутивных ча- стиц и их возможных соответствий в русском языке, в отношении частиц мы не всегда можем говорить о закономерных, постоянно повторяющихся парах соответствий, даже в рамках одной определенной функции. Перевод частиц всегда может преподнести сюрприз, в том смысле, что, даже когда функция уже определена и известен обычно употребляющийся при переводе данной частицы в данной функции эквивалент(-ы), в конкретном контексте может оказаться более предпочтительным новый, ‘нетривиальный’ эквивалент. Подобная зыбкость, отсутствие чегото раз и навсегда данного, обусловленное, кстати, еще и иногда встречающимся перекрещиванием функций и возникновением дополнительных смыслов, – все это подводит к мысли о том, что в основе серьезного подхода к переводу частиц должно лежать представление о процессе перевода как об акте двуязычной

14

коммуникации, в котором происходит творческое, но не произвольное, а обусловленное реальными закономерностями, сопоставление двух языковых систем в конкретной ситуации общения. Процесс перевода отличается от одноязычной коммуникации удвоением текстов и участников. Вместо одного отправителя и одного получателя текста мы сначала имеем отправителя и его исходный текст (ИТ), который воспринимается и декодируется переводчиком как получателем; затем переводчик выступает уже как автор и отправитель нового текста, который он кодирует для нового получателя, принадлежащего к культурно-языковой среде, отличающейся от той, в которой был создан ИТ. Таким образом, с точки зрения переводчика весь процесс делится на два этапа – декодирование или расшифровка ИТ и кодирование или создание переводного текста (ПТ). Принципиальным для нас моментом является факт наличия между этими двумя этапами так называемого смыслового представления ИТ (ср. semantic representation Р. Белла). Речь идет о ментальном образе ИТ в голове переводчика, включающем представление об описываемой в некоем отрезке текста ситуации, ее отдельных аспектах и связях между ее элементами, а также обо всех прагматических смыслах, заложенных отправителем в этот отрезок текста, например, его положительном или отрицательном отношении к происходящему. Большое значение, которое имеет этот ментальный образ для всего процесса перевода, отмечалось, в частности, сторонниками деконструктивизма (Ж. Деррида), для которых важен тот короткий момент, когда мысль уже выведена из формальной конструкции одного языка, но еще не заключена в ‘прокрустово ложе’ формальной конструкции другого. Какой практический смысл может иметь это, вроде бы, абстрактное наблюдение? Он – в том, что многие переводческие буквализмы (лексические, структурные, прагматические) на самом деле происходят из-за попыток напрямую связать ПТ с ИТ, минуя этот ментальный образ. В этих попытках, как нам кажется, просматривается определенный парадокс, заложенный в теории закономерных соответствий Я. И. Рецкера. При той большой практической пользе, которую несет в себе установление регулярных соответствий между единицами двух языков (ведь именно благодаря этому стало возможным составлять словари), в самом этом действии заложена концептуально неверная идея о том, что все многооб-

15

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ФУНКЦИЙ

Как мы уже выяснили, на первом этапе перевода переводчик определяет, какая информация поступает в смысловое представление. С этой целью происходит анализ содержания исходного текста (следует, вероятно, оговориться, что под текстом мы здесь понимаем любой законченный отрезок смысла, в частности одно высказывание). При этом быстрее всего проходит анализ языковых единиц, входящих в так называемую базу частотной лексики (Белл) и имеющих в своей семантике лишь однозначный денотативный компонент. Также довольно простым оказывается обычно анализ немаркированных синтаксических структур. В ча- стности, высказывание John usually speaks slowly вряд ли может вызвать затруднения при переводе, по крайней мере на русский язык. Все лексические единицы, входящие в него, имеют в своей семантике однозначный денотативный компонент и описывают реалии, понятные в большинстве культурно-языковых сообществ. В этом случае мы говорим, что данные лексические единицы выполняют только денотативную (или описательную) функцию. Структура данного предложения также не передает дополнительных смыслов. Однако довольно часто переводчик сталкивается с лексическими единицами, для которых требуется более сложный анализ. К ним можно отнести слова с ярко выраженным прагматическим компонентом, в частности, эмотивным или оценочным. Таким является, например, слово highbrow (используемое как прилагательное или существительное). Помимо описательной функции указания на определенный тип человека оно может, в зависимости от того, кто его употребляет, выполнять еще и оценочную функцию, причем выражать как положительную, так и отрицательную оценку. С точки зрения семантики синтаксиса можно сравнить, например, нейтральное He got up early and made himself an omelette

17

–герой ленив;

–герой обычно не завтракает;

–герой инфантилен, неспособен сам приготовить завтрак. Чтобы выбрать, какой из этих смыслов попадет в смысловое

представление, переводчику придется проанализировать это высказывание в сопоставлении с другими. Интересно, что такие же дополнительные смыслы могут возникать в том случае, если мы сохраним немаркированную структуру, но добавим в высказывание частицу even: He got up early and even made himself an omelette. Видно, что добавление всего лишь одного короткого слова совершенно меняет прагматический компонент всего высказывания: из нейтрального текста оно превращается в прагматически маркированный, причем опять же для вычленения прагматического компонента необходимо провести семантический анализ с учетом контекста. И это при том, что частица even всегда выступает лишь как частица и, кроме того, не отличается полифункциональностью. Задача идентификации прагматических смыслов, вносимых в текст другими частицами, нередко оказывается сложнее. Во-первых, как уже отмечалось выше, в случае с частицами, ‘маскирующимися’ под наречия или другие части речи, проблема может состоять уже только в том, чтобы распознать частицу. Посмотрим, как это может быть сделано. В частности, проанализируем функционирование слова positive в следующих предложениях:

(1)His response was positive.

(2)They didn’t find any positive proof of his guilt.

(3)I accept only more positive criticism.

(4)She was a positive joy to speak to.

18

Âпредложении (1) рositive относится к существительному

,и к немуresponseможно поставить вопрос (каким был его от-

вет?). Очевидно, что positive здесь характеризует ответ как положительный. В предложении (3) наличие сравнительной степени дополнительно указывает на то, что прилагательное positive выступает как определение к существительному criticism – сравнение возможно лишь если есть, что сравнивать. Кстати, сравнение было бы возможно и в предложении (1): His response was more positive than John’s. Точно также и proof в (2) может быть более или менее positive. Таким образом, при том, что слово positive имеет разные значения в предложениях (1) – (3): в (1) это – ‘положительный’, во (2) – ‘несомненный’, ‘веский’, в (3) – ‘конструктивный’, – оно функционирует одинаково как определение к существительному. Формально так же обстоит дело и в предложении (4), где positive находится в позиции определения перед существительным. Однако здесь оно не может быть употреблено со сравнительной степенью: *She was a more positive joy to speak to. Почему так происходит? Очевидно, этому мешает общий контекст употребления, в частности эмотивно-оценочная семантика существительного joy. Невозможность отнести positive в этом предложении к какомулибо другому слову и задать к нему вопрос наводит на мысль о том, что оно связано напрямую с говорящим и является усилительной частицей, развившейся, на наш взгляд, из уже упомянутого значения positive как прилагательного – ‘несомненный’. Говорящий не сомневается в правильности своей оценки и употребляет частицу для того, чтобы показать это, усиливая тем самым общий коммуникативный эффект высказывания. Схожим образом можно проанализировать функции слова fairly. Его традиционное употребление в качестве наречия иллюстрируется следующими примерами:

–She translated the text fairly quickly (наречие степени, отве- чает на вопрос ‘насколько?’).

–He wanted to be treated fairly (наречие образа действия, относящееся к глаголу и отвечающее на вопрос ‘как?’).

Встречаются, однако, и примеры такого рода:

–The cat fairly flew out of the room.

19

Здесь fairly относится к глаголу, но при этом явно не является наречием образа действия и не отвечает на вопрос ‘как?’. Тот факт, что глагол представляет собой образное слово, по своей прагматической нагрузке отличающееся от нейтрального в этой ситуации ran out, позволяет заключить, что fairly используется говорящим для того, чтобы указать на свое эмоциональное состояние при виде такой сцены, на сильное впечатление, произведенное увиденным и одновременно на то, что подобное описание действия является, конечно, в некоторой степени преувеличением, метафорой – ведь коты, конечно, не могут летать. Интересно также рассмотреть функционирование в качестве частицы сочетания sort of (kind of). Здесь распознать частицу помогает грамматическая сочетаемость. Слово sort (kind) является существительным с общим значением ‘вид’, ‘тип’, употребление предлога of после него сигнализирует о том, что дальше должно идти другое существительное. Именно это мы и наблюдаем в большом количестве случаев:

–They offered us ten different sorts of cheese.

–I don’t like this sort of thing.

В ряде случаев, однако, слово sort, сливаясь с of, может употребляться, например, перед глаголом или прилагательным:

–I sort of liked it, you know.

–It was sort of peach-coloured.

Синтаксическая позиция sort of и невозможность поставить к нему вопрос – все это указывает на статус частицы; что же касается ее функции, то она, вероятно, идет от семантики существительного sort – ‘разновидность’. It was sort of peach-coloured, например, означает как бы ‘я не могу сказать, что это точно такой цвет, но это его разновидность’. Частица употребляется для выражения приблизительности и указания на неуверенность говорящего в правильности своей оценки. Другая проблема может возникать при определении функций частиц, чья коммуникативная семантика сильно зависит от

20