Анализ художественного текста. Особенности «усадебного» времени в поэзии XIX – начала XX вв. Учебно-методическое пособие

– племяннику Ване.

Характерно, что персонаж, призывающий любовь одновременно возвышенную и земную, тем не менее, мыслит вполне конкретно, в мечтах воспроизводя патриархальную модель целеполагания [113, с. 117]: построить дом, посадить дерево,

воспитать ребенка. Как следует из текста, усадьба им уже возведена, сад и парк в имении так разрослись, что способны скрыть от него и любопытных глаз даже героиню последних грез.

Что же касается продолжения родовых традиций в потомках, то старый помещик не в силах понять, почему у смертного одра рядом с ним – лишь племянник вместо многочисленного семейства, как бывало в старину в усадьбах.

Сохранив в душе потребность в близких людях, в создании самой атмосферы дворянского – семейного «гнезда», помещик завещает молодому родственнику не только материальные ценности, но и передает наказ старейшего патриарха рода:

Смотри же, детям расскажи,

Что дед их умер от тоски,

Что он терзался и рыдал,

Что тяжело он умирал – Как будто грешный человек,

Хоть он и честно прожил век.

(Там же, с. 18)

Как правило, стихотворения, в которых представлено время мифологическое,

подчинены однотипному сюжету: прогуливаясь по окрестностям усадьбы, лирический герой следует за воспоминаниями, он предельно точно воспроизводит дорогие места,

обращается к созданной в воображении мифологеме дворянского гнезда и обнаруживает, что в пространстве, на территории не изменилось ничего, лишь сам он

сгодами утратил ощущение счастья.

Вэлегии И.С. Тургенева «Гроза промчалась» лирический герой даже не

21

пытается избавиться от внезапно нахлынувших воспоминаний, лишь только природа в поместье дарит ему знакомые по недавнему прошлому краски и ароматы освежающей летней грозы, которая, как оказалось, способна не только омыть каждый лист в саду,

парке, но и вызвать непреодолимое желание вновь посетить соседнее имение, приют возлюбленной, казалось бы, уже забытой:

Как сталь блестит, темнея, пруд широкий – А вот и дом передо мной стоит.

И при луне таинственные тени На нем лежат недвижно… вот и дверь;

Вот и крыльцо – знакомые ступени… А ты… где ты? Что делаешь теперь?

(И.С. Тургенев. «Гроза промчалась», с. 50) «Прямухинский роман» к тому времени уже пережил свою агонию, и Тургенев,

действительно, интересовался (в письмах находим тому подтверждение – Т. Ж.)

дальнейшей судьбой Татьяны Бакуниной, поэтому в стихотворении вполне уместны размышления лирического героя около знакомых стен усадьбы о том, заменил ли кто-

нибудь уже его в сердце девушки:

Упрямые, разгневанные боги,

Не правда ли, смягчились? И среди Семьи своей забыла ты тревоги,

Спокойная, на любящей груди?

(Там же, с. 50)

В сознании ночного путешественника по окрестностям, омытым дождем, снова слиты воедино, как в стихотворении «Старый помещик», представления о жизни во имя любви и патриархальная модель целеполагания: для него счастье героини может быть заключено только в одном: в возможности обрести семью.

22

Но одновременно персонаж допускает мысль о другом варианте, уготованном судьбой для милой подруги, если она все еще не в силах забыть чувства,

объединяющие их в недавнем прошлом, и обрекает себя тем самым на одинокое существование в усадьбе. Потому и мучают его вопросы, сменяя друг друга:

Иль и теперь горит душа больная?

Иль отдохнуть ты не могла нигде?

Ивсе живешь, всем сердцем изнывая,

Вдавно пустом и брошенном гнезде?

(Там же, с. 50)

Заявленная в стихотворении антитеза «семейное гнездо» – «пустое и брошенное гнездо» довольно определенно выражает тургеневское представление об идеале современной ему жизни. Если в «Старом помещике» звучит плач одинокого умирающего героя по «гнезду» родному, опустевшему, растерявшему своих

«птенцов», так как герою не было дано испытать счастья любви, то в элегии «Гроза промчалась» разрушение родовой традиции связано именно с любовью женщины,

которая разметала вокруг все, что возводилось многими поколениями предков.

Лирический герой по-прежнему сохраняет веру в ценности дворянских – семейных «гнезд», он убежден, что только там, в патриархальной идиллии среднерусских усадеб царит атмосфера любви, безмятежности, тихого счастья,

необходимых человеку любого времени.

Память лирического героя увлекает его потаенными тропами родных мест ,

подробно, в мельчайших деталях очерчивая тот круг усадебных атрибутов, которые в прошлом не представляли для него никакой ценности, в силу своей обыденности, и

вдруг, по прошествии некоторого времени, стали важнее всего на свете:

Я посетил родное пепелище – Разрушенный родительский очаг,

Моей минувшей юности жилище,

23

Где каждый мне напоминает шаг…

(К. Р. «Орианда», с. 30)

Побеги роз мне преградили путь… Нахлынули гурьбой воспоминанья И тихой грустью взволновали грудь.

(Там же)

Подобное отношение к усадебному пространству усиливается особенным ощущением времени, основными характеристиками которого являются протяженность и замкнутость, неспешное движение «по кругу». Герой усадебной поэзии абсолютно убежден, что за время его пребывания вне дома, каким бы длительным оно ни было, в

поместье не произошло сколько-нибудь существенных изменений; и человек и природа должны находиться все в том же привычном состоянии.

Вольно или же невольно герой создает в воображении образ «дворянского гнезда», там, в забытой и оставленной когда-то усадьбе он обнаруживает средоточие всего того, чего не достает ему в реальности, в настоящем. Именно такой аспект раскрывает в стихотворении «Очерк» И.С. Аксаков. Сам поэт вынужден был прокомментировать этот текст в письме родным, заранее предчувствуя вопросы. Он уверял, что героиня сюжета существует лишь в его воображении, и в качестве прототипа не назвал никого, хотя понимал, что созданный им образ довольно реалистичен.

В том же году в июльском номере «Отечественных записок» появилась анонимная рецензия на «Московский сборник». Неизвестный автор был настроен очень критично: ему не понравилось в числе других и стихотворение «Очерк»: «Поэзия не может ожидать ничего доброго от такого направления» [127, с. 23 – 24], –

заключил он. В вину И.С. Аксакову ставилась неясность мысли, стремление к мистике,

но тоски героини, ее неудовлетворенности жизнью критик не заметил. Не пользуется симпатией это стихотворение и у литературоведов. Так, составители и комментаторы

24

собрания сочинений И.С. Аксакова А.Г. Дементьев и Е.С. Калмановский относят

«Очерк» и некоторые из «калужских» стихотворений («Дождь», «Capriccio») к

исключениям из общего массива аксаковской лирики. Они предлагают несколько равнозначных определений: «пейзажные зарисовки», «сюжетные новеллы», «образцы конкретно-бытовой» или «объективной» поэзии. И вновь преобладает отрицательный пафос в оценке: «…для того чтобы по-настоящему узнать Аксакова как бытописателя и пейзажиста, есть материал гораздо более полный и выразительный» [58, с. 19].

Между тем именно обозначенные конкретность и сюжетность позволяют автору передать особенности мифологического времени в усадьбе. Стихотворение распадается на три части: в первой представлено описание поздней осени, лирический герой пребывает в ожидании близких холодов. Часть вторая посвящена героине стихотворения, которая заранее готовится скучать зимой в городе. Третья же уносит ее и читателя в усадебное лето, с которым были связаны годы детства и юности:

И детство прежнее воскресло перед ней:

Ей вспомнились – деревня, лето,

И роскошь зелени, и золото полей,

Цветы, которыми по прихоти одета,

По мягкой свежести некошеных лугов Так часто бегала… Те молодые годы,

Когда росла она среди веселых снов,

Под сенью мирною природы!..

(И.С. Аксаков. «Очерк», с. 60)

От усадебных воспоминаний героиню пробуждает городская суета, ее никчемность, которую женщина прекрасно понимает:

………...Но звонят… Еще… Она встает;

По милому челу промчалось нетерпенье.

Нарушен строй души!.. Вздохнув, она идет,

25

Готовя рук приветное движенье… Как в эти сумерки отрадно было ей!

Когда ж свободное опять настанет время?

Когда?.. Но ближе шум, дверь настежь – и гостей Идет докучливое племя!..

(Там же)

Даже если согласиться с применяемым в данном случае термином «пейзажная зарисовка», то следует подчеркнуть не замеченную исследователями особенность пейзажа такого типа: усадебный пейзаж в стихотворении «Очерк» воплощает собственно пейзаж с учетом этимологии этого слова: французское – paysage, от pays –

страна, местность, он не содержит только описание природы. Вместе с интерьером

(изображением внутренних помещений) пейзаж воссоздает среду, внешнюю по отношению к человеку, вбирает в себя образы вещей, созданных человеком. Каждая деталь пейзажа в стихотворении может рассматриваться как этап долгого возвращения в окрестности родовой вотчины.

«Возвращению» способствуют прогулки по дорожкам поместья, гуляя в парке,

герой ступает по следам многих поколений и по следам своего собственного прошлого, его личная история тесно пересекается с историей рода, семьи, страны и шире – всего мира, если он рассматривает расположенные вдоль аллей и дорожек статуи античных богов или героев, а отдельные уголки парка (памятники, павильоны)

напоминают о появлении в этих местах известных людей своего времени, в честь которых они и были возведены. Парк воспринимается как жизнеописание рода, как летопись событий, надежд и мечтаний, воссозданные средствами садово-паркового искусства и архитектуры в рощах, деревьях, аллеях, в главном здании, памятниках и павильонах.

В парке типичной среднерусской усадьбы перекликались символы, образы и мотивы европейской или отечественной истории. К характерным примерам

26

воплощения их в усадебной поэзии относится пейзаж, открывающийся в парке усадьбы Савинское на реке Воря в стихотворении И.М. Долгорукова:

Там нашел я сад обширный

Востровах среди дорог

Вчувстве сельской жизни мирной Чистым сердцем зрится Бог.

Там все Веры возношенье,

Истой мудрости отлив,

Каждый шаг есть поученье Каждый шаг – иероглиф.

Жизненное пространство в усадебных стихотворениях сужается и обытовляется и, одновременно, расширяется до пределов вечности. О вечности свидетельствуют отметины на старой кирпичной или каменной кладке, прорастание в искусственные породы культурных растений, давно запущенных владельцами и растущих произвольно, подобно сорным травам.

Следы вечности, метины, синхронизирующие прошлое и настоящее, настоящее и вечное, остановившееся и длящееся погружают героя в новую реальность. В ней есть место лишь родным пределам и самым близким людям, каждый раз заново переживающим с молодым поколением очарование детства и юности, сохраняющим привязанность к семейным и культурным атрибутам, появившимся в доме много лет назад и, на первый взгляд, не представляющим какой-либо ценности в глазах стороннего наблюдателя:

На коне брабантском плотном И в малиновой венгерке Часто видел я девицу У отца на табакерке.

(К.К. Случевский. «На коне брабантском плотном», с. 229)

27

А теперь вот здесь, недавно, –

Полстолетья миновало, –

Я опять девицу видел,

Как в лесу она скакала.

(Там же)

Поскольку мифологическое время замкнуто на прошлом отдельно взятого помещичьего рода, оно базируется на таких частных атрибутах, как упомянутая табакерка, как многочисленные «часы из фарфора с китайцем» или «полотно с углем нарисованным зайцем», в галереях «сраженья, сельские пейзажи и семейные портреты», клавикорды.

Русская старина, с ее очарованием и простотой, возвращается к лирическому герою с каждым символом прошлого. Старина притягательна для тех, кто когда-то, во времена роскошного «золотого» века русской усадьбы, застал пышные, помпезные торжества и прихотливые забавы помещиков и их гостей. Хранителями старины выступают и старые, дышащие на ладан слуги, которые терпеливо сносят придирки управляющего – чужого, случайного человека – и преданно ждут молодого хозяина,

чтобы он вдохнул новую жизнь в затихшие стены опустевшей родовой вотчины:

Лишь старый служитель, тоской удручен,

Младого владетеля ждет,

И ловит вдали колокольчика звон,

И ночью с одра привстает …

(А.К. Толстой. «Пустой дом», с. 76)

Былое лирическому герою является тенями на темных, по моде 1830-х годов,

обоях, привычной для усадеб первой половины XIX века люстрой, громоздкими книжными шкафами, где собраны доступные любому провинциалу книги и вполне естественно соседствуют роман Евгения Сю и Патерик. Осевшие в комнатах вещи просты, это подчеркивается автором, и ценность они представляют не как раритеты, а

28

как старые друзья, сопровождавшие помещиков в долгие годы затворничества.

Историю семьи хранят иконы и дагерротипы, которые все еще дороги молодым владельцам поместья и потому развешаны по стенам или мешали новым, временным обитателям усадьбы-дачи и потому оставили после себя только темный след на выгоревших обоях.

Синие страницы старых книг и полинявшие обои, синие же пятна на них от образов и дагерротипов, серебро икон, серый кокон люстры, стекла в шкафах и матовый фарфор, – все, обрисованное в холодных, подчеркнуто спокойных тонах,

приобретает еще более мрачный оттенок, поскольку дом погружен в тень старой липы,

тогда как во дворе имения, за окнами переливается яркими красками среднерусская природа.

Мифологизируя усадебное прошлое, поэты XIX века развивали сквозной мотив,

оставшийся актуальным и в современной литературе: возвращение героя на свою

«малую родину», в надежде восстановить утраченные связи с миром природы, с

заветами предков. Образы прошлого преследуют лирического героя как наваждение,

напоминая как об утратах, так и о светлых часах счастья, когда-то возможного в замкнутом, суверенном мирке:

Годы минувшие, лучшие годы,

Чуждые смут и тревог!

Ясные дни тишины и свободы!

Мирный, родной уголок!

Ныне ж одно только на сердце бремя Незаменимых потерь…

Где это доброе старое время?

Где это счастье теперь?

(К. Р. «Садик запущенный, садик заглохший…», с. 475)

29

Чаще всего ностальгию лирического героя, как в предыдущем примере,

усиливают элегическая тональность, риторические вопросы и автобиографизм,

узнаваемость ситуации возвращения в родовое «гнездо». Подобные приемы характерны для творчества любого из усадебных поэтов, например, К. Р. и его элегии

«Садик запущенный, садик заглохший…», написанной после посещения Мызы Смерди неподалеку от Павловска. В этой усадебно–дачной местности великокняжеская семья проводила большую часть теплых дней в году, и именно здесь в период с 28 августа по 13 сентября К. Р. работал над созданием стихотворения

«Садик запущенный, садик заглохший…». В частности, 28 августа он записывает в дневнике: «Вернувшись сюда вчера вечером <…>, я с грустью думал о необходимости покинуть «приветливые Смерди» и сочинил эти четыре стиха:

Садик запущенный, садик заглохший;

Старенький, серенький дом;

Дворик заросший, прудок пересохший;

Ветхие службы кругом.

Хотелось бы написать в честь Смердей и продолжение к начатому стихотворению» [62, с. 28].

Ситуация возникновения данного текста очень характерна для усадебной поэзии, передающей время мифологическое: воспоминания приходят во время долгой прогулки по знакомому маршруту, слово «вдруг» у поэта не встречается ни в элегии,

ни в дневнике; чтобы почувствовать атмосферу русской старины, К.Р. погружает лирического героя в длительное, протяженное время.

Было бы ошибкой считать произведение только автобиографическим, впрочем,

как и все остальные. Доля подлинных фактов из жизни Константина Романова в нем вряд ли высока, скорее следует говорить об общем сходстве настроения «сына века» –

К. Р. и любого другого человека, взирающего на дом детства и юности. Читатель многое узнает о времяпрепровождении обитателей старого дома – усадебных досугах.

30