Анализ художественного текста. Особенности «усадебного» времени в поэзии XIX – начала XX вв. Учебно-методическое пособие

текстах Е.А. Баратынского, Н.П. Огарева, И.С. Тургенева, разделенных несколькими десятилетиями. При несомненном интересе отечественных ученых к метафоре в пейзажной и любовной лирике [84, с. 138–143], по-прежнему не разработан аспект преображения с ее помощью поместной жизни, вбирающей в себя не только картины природы и сцены свиданий, но и собственно быт уединенных «дворянских гнезд»,

воссозданный с большей или меньшей степенью художественной условности.

Обращаясь к архетипу дворянской усадьбы, мы, исходя из традиционных предпочтений русских лириков XIX века, концентрируемся на изучении центров двух своеобразных и обширных метафорических полей [194,с. 153], образованных эмблемами усадьбы (дома) и сада (пейзажного парка), у которых различные генезис и эволюция в условном, поэтическом мире. Учитывая первые опыты в изучении садов Д.С. Лихачева [97], привлекая новейшие исследования по осмыслению садово-

парковой символики [4; 34; 35; 183], отражению в литературном процессе символа Дома [45; 190; 191; 192], обратимся к указанным художественным реалиям с учетом их привязки к атмосфере имения, так как в другом контексте интересующие нас образы так же органично могут служить метафоризации городского пейзажа или дворцово-

паркового ансамбля.

Выяснить, каковы доля реальности и художественной условности в усадебной поэзии XIX века, определить авторские предпочтения в подборе символических деталей, создающих вышеназванный архетип, также является нашей задачей.

7 В лирике поэтов XIX века усадебная идиллия, усадебная пастораль предполагают ретроспективное мышление автора-персонажа или лирического героя;

жизнь в имении устремлена в близкое прошлое и сопряженные с ним ценности – семейные, родовые, земледельческие.

Время усадебное воспринимается, прежде всего, как мифологическое, оно всегда в прошлом и замкнуто на прошлом, приходит к лирическому герою и персонажу в воспоминаниях о детстве и юности, атмосфере любви, заботы, внимания,

11

царящих в замкнутом, камерном мирке поместья.

Во многих стихотворениях, раскрывающих образ усадьбы, мифологическое время созвучно биографическому, характеризующему этапы детства, юности,

зрелости лирического героя, а также времени историческому, отражающему неумолимую смену укладов русской жизни, неизбежную смену поколений в поместье,

и не допускающему идеализации уходящего в прошлое помещичьего быта.

Критический пафос и реалистическая деталь в таких стихотворениях приходят на смену поэтизации и идеализации усадебной жизни, сопутствующих времени мифологическому.

Вспоминая русскую усадьбу, поэты, как правило, четко очерчивали границы времени циклического, чаще всего оно могло предстать в таких разновидностях, как земледельческое, календарное, суточное. На данном этапе работы обозначим границы исследуемого нами явления, поскольку именно мифологическое, биографическое

(историческое) и календарное время чаще других в усадебной поэзии привлекаются для создания образа русского имения.

8 Для большинства исследований отправной точкой становится само понятие русской усадьбы, этимология которого восходит к значению «садиться» («сидеть») и

ряду однокоренных слов, объединенных общим значением стабильности, прочности,

укорененности. Современные ученые видят в усадьбе место, где «человек решил осесть, зажить домом, пустить корни» [116,с. 67]. Исходя из этого, значительная часть исследователей рассматривает усадьбу и круг мотивов, раскрывающих образ, в

тесной связи с изучением проблематики Дома (Янковский 1981; Носов 1994; Щукин

1994; Большакова 2001; Хаев 2001). Об актуальности данной темы свидетельствует как тематика научных конференций («Столица и усадьба: два дома русской культуры»

– Пушкинские Горы; Москва, 2003), так и тематика научных сборников («Город,

усадьба, дом в литературе». – Оренбург, 2004; «Усадьба реальная – усадьба литературная». – Мелихово, 2008) .

12

Однако практически любое, известное на сегодняшний день, обоснование термина «усадьба» содержит существенную оговорку, обязывающую исследователей учитывать тот немаловажный аспект, что с усадьбой «не надо смешивать поместье-

имение: усадьба – не все землевладение, а лишь помещичий дом с примыкающими строениями, двором и садом» [172, с. 144].

В словаре языка В.И. Даля, на первый взгляд, и заложена основа подобного восприятия: усадьбой он тоже называет «господский дом на селе, со всеми ухожами,

садом, огородом и пр.». Вскользь упомянутое Далем «прочее», вмещает в себя,

согласно материалам других статей его словаря, не менее обширную территорию, в

первую очередь, так называемую пустошь – «дальний особняк или участок того же владельца, но не входящий, по дальности своей, в надел; покинутые надолго из-под сохи поля, залежь; покосы из-под пашен». Представленные таким образом границы усадебной территории приобретают уже иные очертания: частью пространства являются и заброшенные, отдаленные, приспособленные больше для охоты, чем для сельскохозяйственных работ, угодья. На этот же аспект указывает и С.И. Ожегов в

«Словаре русского языка»: «Усадьба – отдельное поселение, дом со всеми примыкающими строениями, угодьями». Некоторые определения позволяют рассматривать принадлежность к усадьбе и сельского погоста – церкви с прилегающим участком и с кладбищем, в стороне от села. Современные трактовки термина допускают большую вариативность: «усадебный комплекс» [118, с. 127],

«усадебный ансамбль» [133, с. 58], включающие в себя, помимо вышеперечисленных,

и другие функциональные пространства: плотину с мельницей, конюшни (конский завод), псарни, суконную фабрику, гончарные мастерские и т. д. Очевидно, что эти и подобные территории выходят за пределы усадебного Дома, поэтому замыкаться только на изучении его проблематики мы не можем.

9 На сегодняшний день существует обширная литература, в которой исследуются пространственно-временные категории, что свидетельствует об

13

актуальности их изучения (Лотман 1970; Егоров 1974; Медриш 1974; Баевский 1982;

Топоров 1983; Гринько 2000; Савельева 2002; Федоров 2002). В своем исследовании мы рассмотрим дефиниции пространства и времени как фундаментальные начала усадебной поэзии, чтобы выяснить, какими специфическими чертами наделяли образ русского «дворянского гнезда» поэты XIX – начала XX веков. Априори можно предположить, что основные пространственно-временные характеристики,

применяемые в поэзии при изображении поместья и его разновидностей,

сформировались еще в самом начале XIX века и затем долгое время бытовали,

представляя собой инварианты одного и того же образа. Окажется ли пространственно–временная характеристика существенной для раскрытия особенностей «усадебной» поэзии, покажет исследование.

10 Исследуя признаки усадебного пространства и особенности усадебного времени, мы, как правило, обнаруживали их присутствие в сюжетных стихотворениях,

позволяющих поэту не только передавать чувства лирического героя, но и рассказывать о событиях, происходивших в имении. Со временем потребовалось более тщательное изучение лирических жанров, чаще других используемых поэтами в процессе создания образа русской усадьбы. Изначально наше внимание привлекли жанры послания и руистической элегии, в которых образ усадьбы воссоздается с привлечением некоторых постоянных приемов, например, панорамного пейзажа или идиллического хронотопа, являющегося неотъемлемой частью руистической элегии.

В некоторых случаях изучение циклов посланий и элегий с усадебными мотивами позволяет выявить проблему поэтического отражения в них событий личной судьбы поэта, например, «бакунинский» цикл И.С. Тургенева, связанный с

«прямухинским романом», или «варваринский» цикл И.С. Аксакова. Циклы посланий и элегий К. Р. («осташевский») или К.К. Случевского («Песни из Уголка») позволяют поэтам создать своеобразную биографию обустройства на совершенно незнакомом для них прежде участке земли, со временем ставшем единственным убежищем от бурь и

14

тревог неспокойных для России 1890–1910-х годов.

Осуществляется издание серий книг культурологического, искусствоведческого

характера, рассматривающих судьбу известнейших усадебных комплексов, этапы формирования их уникального облика, историю жизни владельцев. «Кусково и

Останкино», «Царское Село и Павловск», наряду с самыми знаменитыми

европейскими дворцами и парками («Лувр», «Версаль») представлены в серии

«Памятники всемирного наследия» (2004, 2005 и др.), «Дворцы и усадьбы» (2013,

2014), в тематических учебных фильмах серии «Лучшие усадьбы Подмосковья»

(2007).

Серийный характер носят и научно-краеведческие сборники, такие, как

«Михайловская пушкиниана» (издается с 1996 года) или журнал «Ясная Поляна»

(выходит с 1990 года по 4 номера в год). Авторами материалов в этих и подобных изданиях являются, помимо литературоведов, сотрудники музеев в Михайловском,

Тригорском, Болдино, Ясной Поляне и др., устанавливающие связь между произведениями с усадебной тематикой и непосредственными впечатлениями,

ставшими «первоосновой» художественной образности.

Последние десять лет «усадебный текст» успешно изучается в рамках структурно-семиотического подхода; на сегодняшний день существуют как фундаментальные исследования по теме (Лотман 1983, 1994; Смирнов 1994; Щукин

1994, 1997), так и отдельные статьи, раскрывающие тот или иной аспект усадебной

темы в творчестве писателей и поэтов XVIII – XX веков. Произведения И.С.

Тургенева, И.А. Гончарова, И.А. Бунина, А.П. Чехова изучаются как метатексты, или тексты-коды, содержащие определенную информацию о той или иной стороне усадебной жизни.

В случаях, когда «усадебные» тексты рассматриваются как носители

15

литературного произведения (Эпштейн 1990; Турчин 2000; Шарафадина 2003).

В монографии В.Г. Щукина «Миф дворянского гнезда…» последовательно проводится мысль о том, что «усадебный хронотоп» пришел в русскую поэзию из прозы, преимущественно мемуарной прозы дворянских писателей, поэтому он вполне обоснованно привлекает для анализа разнообразные «семейственные записки», в

первую очередь, знаменитые «Записки» А.Т. Болотова, в которых «поэтосфера» усадьбы раскрыта во всех своих составляющих.

На сегодняшний день есть все основания проводить изучение не только подобных «записок», но и «усадебных мемуаров» – материалов, долгое время находившихся в частных собраниях, российских и зарубежных архивах и лишь недавно опубликованных впервые, например, воспоминания Л.Д. Духовской,

урожденной Воейковой («Последние дворянские гнезда»), повествующей о мелкопоместной усадебной жизни конца XIX – начала XX вв.; описание орловской усадьбы князей Куракиных Преображенское, написанное архитектором В.А.

Бакаревым («Записки»); ранее неизвестные мемуары о курской усадьбе Ивня графа Клейнмихеля, сохранившиеся у его зарубежных потомков («Путешествие в Ивню») и

др.

Прозаический «усадебный текст» Щукин рассматривает как продуктивную модель, раскрывающуюся посредством обращения писателей к устойчивым образным,

мотивным, аксессуарным и символическим клише, пришедшим в литературу из дворянского быта.

Предпринятая научно-критическая аннотация работ по проблеме позволяет определить предмет настоящего исследования, его цель и задачи.

Предметом нашего исследования стало творчество поэтов «пушкинской поры», «оленинского кружка», А.С. Пушкина, И.С. Тургенева, А.К. Толстого, Н.П.

Огарева, К.С. Аксакова, И.С. Аксакова, Я.П. Полонского, А.А. Фета, К.К. Случевского,

К. Р. , И.А. Бунина, которые внесли свой вклад в создание поэтической, образной,

16

но при этом вполне достоверной летописи жизни русских «дворянских гнезд».

Литературное и эпистолярное наследие усадебных поэтов дает возможность

говорить об общности эстетических взглядов, единой традиции, сопровождающих описание помещичьей жизни на протяжении XIX – первых десятилетий XX веков.

Актуальность темы обусловлена, прежде всего, тем, что усадебная поэзия в русской литературе XIX – начала XX веков еще не являлась предметом

специального исследования. Чаще всего в исследовательской литературе усадебные тематика, мотивный строй, образный ряд только намечены, и при несомненном интересе к явлению обращает на себя внимание фрагментарный характер

трактовки реалий дворянской эпохи либо в творчестве одного поэта, либо в

стиле литературных антагонистов – «урбанистов» и «деревенщиков». По-прежнему актуальной остается проблема традиций и новаторства, сопутствующих изображению имения в лирике. Создание образа-эмблемы усадьбы, его составляющих и границ требует осмысления в современных культурных и исторических условиях. «Дворянское гнездо» исследуется как важнейшая универсальная модель бытия русского человека XIX столетия, место приложения его практических знаний и творческой энергии.

В современном литературоведении отсутствуют исследования о самом позднем продолжателе традиций русской усадебной культуры – И.А. Бунине. В то время как его «деревенская» проза изучена довольно тщательно, усадебная поэзия, ее эволюция в буниноведении лишь с недавних пор оказываются в поле зрения исследователей,

появляются первые классификации лирических текстов, анализ материала производится преимущественно по хронологическому принципу или по образам [64,с.

13-22]. Мы применяем тематический принцип анализа бунинской усадебной лирики,

связывая проблематику с семантикой пространственно-временных атрибутов, с

приемами подачи материала (реалистической образностью или символико-

метафорическими конструкциями), с элегической тональностью, сопутствующей

17

изображению жизни русского дворянина-помещика, прощающегося, но так и не

нашедшего в себе силы расстаться с семейным, родовым «гнездом».

3 Тематический план изучения

3.1Особенности мифологического времени

3.1.1 Материал к занятию

Очертив границы пространства имения, выявив особенности его формирования

[69, с. 2005], мы подошли к решению другой задачи – изучению усадебного времени.

Подводя итоги исследования дефиниции, мы констатируем преобладание в усадебном хронотопе времени мифологического. Это связано с характерной для усадебной поэзии идеализацией старины, уходящего в прошлое помещичьего быта. Идеализация прошлого, как правило, происходит в границах архетипической оппозиции «ухода» – «возвращения» («встречи»). В исповедальных монологах героя, как правило,

воспроизводится патриархальная модель целеполагания, с необходимым для ее воплощения строительством дома, посадкой деревьев на территории имения,

воспитанием детей.

Лирический герой ощущает потребность рассказать о своих былых мечтах, о

жизни семьи в родовой вотчине, и происходит это в основном тогда, когда он прогуливается по окрестностям или по комнатам дома, появившись там спустя месяцы или годы и мысленно многократно отправляясь в неторопливое путешествие в прошлое. Ступая по круговым, сходящимся и расходящимся дорожкам усадебного парка, персонаж подчиняется и ритму воспоминаний, каждый раз протекающим «по кругу», возвращающим в годы детства и юности, запомнившиеся, как самые счастливые и безмятежные.

18

Память персонажей хранит воспоминания о некогда благоденствующих помещиках-старожилах и многочисленных семейных династиях, о слугах, преданных как своим владельцам, так и стенам, ставшим приютом для них на долгие годы, о

любви героев с мятущейся душой, обретших счастье здесь же, рядом, в соседнем имении.

Мифологическое время вызывает многочисленные ассоциации у усадебных жителей, так, это может быть сладкая греза стареющей помещицы о былых свиданиях, происходивших на дорожках парка (А. Белый. «Воспоминание»), может быть мучительный самоанализа помещика, встречающего смерть в опустевшей усадьбе (И.С. Тургенев. «Старый помещик»). Нередко услужливая память подсказывает лирическому герою, какие атрибуты помещичьего обихода могут предстать в чужом дворянском гнезде, так похожем на свое, родное и сотни других,

разбросанных по бескрайним российским просторам:

Мне кажется все так знакомо,

Хоть не был я здесь никогда:

Икрыша далекого дома,

Имальчик, и лес, и вода,

Имельницы говор унылый,

Иветхое в поле гумно …

Все это когда-то уж было,

Но мною забыто давно.

(А.К. Толстой. «По гребле неровной и тряской…», с. 74)

Путь героя к мифологизированному прошлому осуществляется в границах архетипической оппозиции «ухода» – «возвращения» («встречи»), длительного расставания с привычным усадебным окружением, знакомыми приметами местности,

укладом старого дома и семейными традициями. Вполне естественно, что

19

«припоминание» и «узнавание» привычных атрибутов во время очной и заочной (по памяти) экскурсий по территории имения сопровождается исповедью лирического героя, его монологи чаще всего содержат сетования на жизнь, поманившую мнимыми кумирами и отнявшую все, кроме светлой памяти об усадебном прошлом.

В частности, исповедальное начало преобладает в стихотворении И.С. Тургенева

«Старый помещик». Лирический герой, который во многом автобиографичен, в

данном случае примеряет на себя чужую модель поведения – историю жизни убеленного сединами обитателя имения. Поэт, в действительности переживающий

«прямухинский роман» с Татьяной Бакуниной, в стихотворении развивает образ человека, обойденного любовью. Мистификация усиливается, так как молодой хозяин Спасского или гость Прямухина – Тургенев – в монологе-исповеди героя рассказывает об уже прожитой жизни помещика-старика:

Ия был молод, ел и пил,

Икрасных девушек ласкал,

Изайцев сотнями травил,

Сдрузьями буйно пировал…

Бывало, в город еду я – Купцы бегут встречать меня…

Япервым славился бойцом,

Ибогачом и молодцом…

(И.С. Тургенев. «Старый помещик», с. 17)

Герой баллады, по сути, ведет рассказ о пребывании в провинции любого дворянина конца XVIII – XIX веков, с усадебными досугами и полезной деятельностью, вплоть до сколачивания капитала для наследников, строительства церкви и усадебного дома.

Самый страшный грех для старого провинциала – прожить «бесплодно», в его понимании – не зная любви, в чем он исповедуется единственному близкому человеку

20