Темные аллеи

НА Ч А Л О

—А я, господа, в первый раз влюбился, или,

вернее, потерял невинность, лет двенадцати. Был

ятогда гимназистом и ехал из города домой, в де

ревню, на рождественские каникулы, в один из тех теплых серых дней, что так часто бывают на Свят ках. Поезд шел среди сосновых лесов в глубоких

снегах, я был детски счастлив и спокоен, чувствуя этот мягкий зимний день, эти снега и сосны, меч

тая о лыжах, ожидавших меня дома, и совсем один сидел в жарко натопленном первом классе старин

ного вагона микст, состоявшего всего из двух отде лений, то есть из четырех красных бархатных дива нов с высокими спинками, — от этого бархата было как будто еще жарче и душнее, — и четырех таких

же бархатных диванчиков возле окон с другой сто

роны, с проходом между ними и диванами. Там

беззаботно, мирно и одиноко провел я больше часа.

Но на второй от города станции отворилась дверь из сеней вагона, отрадно запахло зимним воздухом,

вошел носильщик с двумя чемоданами в чехлах

и с портпледом из шотландской материи, за ним очень бледная черноглазая молодая дама в черном атласном капоре и в каракулевой шубке, а за дамой

рослый барин с желтыми совиными глазами, в оле

261

Иван Алексеевич Бунин

ньей шапке с поднятыми наушниками, в поярко

вых валенках выше колен и в блестящей оленьей дохе. Я, как воспитанный мальчик, тотчас, конеч

но, встал и с большого дивана возле двери в сенцы пересел во второе отделение, но не на другой ди

ван, а на диванчик возле окна, лицом к первому от

делению, чтобы иметь возможность наблюдать за вошедшими, ведь дети так же внимательны и лю

бопытны к новым лицам, как собаки к незнакомым

собакам. И вот тут то, на этом диване и погибла моя невинность. Когда носильщик поклал вещи

в сетку над диваном, на котором я только что си дел, сказал барину, сунувшему в руку ему бумаж

ный рубль, «счастливого пути, ваше сиятельство!» и уже на ходу поезда выбежал из вагона, дама тот

час легла навзничь на диван под сеткой, затылком на его бархатный валик, а барин неловко, не при вычными ни к какому делу руками, стащил с сетки

портплед на противоположный диван, выдернул из

него белую подушечку и, не глядя, подал ей. Она тихо сказала: «Благодарствуй, мой друг» — и, под сунув ее под голову, закрыла глаза: он же, сбросив доху на портплед, стал у окна между диванчиками

своего отделения и закурил толстую папиросу, гу

сто распространив в духоте вагона ее ароматиче

ский запах. Он стоял во весь свой мощный рост, с торчащими вверх наушниками оленьей шапки, и,

казалось, не спускал глаз с бегущих назад сосен, а я сперва не спускал глаз с него и чувствовал толь

262

Тёмные аллеи

ко одно — ужасную ненависть к нему за то, что он

совершенно не заметил моего присутствия, ни разу даже не взглянул на меня, точно я и не был в ваго

не, а в силу этого и за все прочее: за его барское спокойствие, за княжески мужицкую величину,

хищные круглые глаза, небрежно запущенные каш

тановые усы и бороду и даже за плотный и про сторный коричневый костюм, за легкие бархати

стые валенки, натянутые выше колен. Но не

прошло и минуты, как я уже забыл о нем: я вдруг вспомнил ту мертвенную, но прекрасную блед

ность, которой несознательно поражен был при входе дамы, лежавшей теперь навзничь на диване

против меня, перевел взгляд на нее — и уже ничего более, кроме нее, ее лица и тела, не видел до следу

ющей станции, где мне надо было сходить. Она вздохнула и легла поудобнее, пониже, распахнула, не открывая глаз, шубку на фланелевом платье,

скинула нога об ногу на пол теплые ботики с от

крытых замшевых ботинок, сняла с головы и уро нила возле себя атласный капор, — черные волосы ее оказались, к моему великому удивлению, по мальчишески коротко стриженными, — потом

справа и слева отстегнула что то от шелковых се

рых чулок, поднимая платье до голого тела между

ним и чулками, и, оправив подол, задремала: гели отроповые, но женски молодые губы с темным

пушком над ними слегка приоткрылись, бледное до прозрачной белизны лицо с очень явными на

263

Иван Алексеевич Бунин

нем черными бровями и ресницами потеряло вся

кое выражение... Сон женщины, желанной вам, все ваше существо влекущей к себе, — вы знаете, что

это такое! И вот я в первый раз в жизни увидал и почувствовал его — до того я видел только сон се

стры, матери, — и все глядел, глядел остановивши

мися глазами, с пересохшим ртом на эту мальчи шески женскую черную голову, на неподвижное

лицо, на чистой белизне которого так дивно выде

лялись тонкие черные брови и черные сомкнутые ресницы, на темный пушок над полураскрытыми

губами, совершенно мучительными в своей притя гательности, уже постигал и поглощал все то непе

редаваемое, что есть в лежащем женском теле, в полноте бедер и тонкости щиколок, и с страшной

яркостью все еще видел мысленно тот ни с чем не сравнимый женский, нежный телесный цвет, кото рый она нечаянно показала мне, что то отстегивая

от чулок под фланелевым платьем. Когда неожи

данно привел меня в себя толчок остановившегося перед нашей станцией поезда, я вышел из вагона на сладкий зимний воздух, шатаясь. За деревян ным вокзалом стояли троечные сани, запряженные

серой парой, гремевшей бубенцами; с енотовой

шубой в руках ждал возле саней наш старый кучер,

неприветливо сказавший мне:

— Мамаша приказали беспременно надеть...

И я покорно влез в эту пахучую мехом и зимней свежестью дедовскую шубу с огромным уже жел

264

« Д У Б К И »

Шел мне тогда, друзья мои, всего двадцать третий

год, — дело, как видите, давнее, еще дней блаженной памяти Николая Павловича, — только что произве

ден я был в чин гвардейского корнета, уволен зимой в том для меня достопамятном году в двухнедельный отпуск в свою рязанскую вотчину, где, по кончине

родителя, одиноко жила моя матушка, и, приехав, вскорости жестоко влюбился: заглянул однажды

в давно пустовавшую дедовскую усадьбу при некоем сельце Петровском, по соседству нашей, да и стал

под всякими предлогами заглядывать туда все чаще

ичаще. Дика и поныне русская деревня, зимой пуще всего, а что ж было в мои времена! Таково дико было

иПетровское с этой пустовавшей усадьбой на его

окраине, называвшейся «Дубки», ибо при въезде

в нее росло несколько дубов, в мою пору уже древ

них, могучих. Под теми дубами стояла старая грубая

изба, за избой разрушенные временем службы, еще дальше пустыри вырубленного сада, занесенного

снегами, и развалина барского дома с темными про

валами окон без рам. И вот в этой то избе под дуба ми и сиживал я чуть не каждый день, болтая всякий будто бы хозяйственный вздор жившему в ней на

шему старосте Лавру, даже низко ища его дружества

266

Тёмные аллеи

и тайком бросая горестные взоры на его молчали

вую жену Анфису, схожую скорее с испанкой, чем с простою русскою дворовой, бывшую чуть не вдвое

моложе Лавра, рослого мужика с кирпичным лицом в темно красной бороде, из которого легко мог бы

выйти атаман шайки муромских разбойников.

С утра я без разбору читал что попадет под руку, бренчал на фортепьяно, подпевая с томлением: «Ког

да, душа, просилась ты погибнуть иль любить», —

а пообедав, уезжал до вечера в «Дубки», невзирая на жгучие ветры и вьюги, неустанно летевшие к нам из

саратовских степей. Так прошли Святки и прибли зился срок моего возвращения к должности, о чем

я и осведомил однажды с притворной непринужден ностью Лавра и Анфису. Лавр резонно заметил на

то, что служба царская, вестимо, первое всего, и тут за чем то вышел из избы, Анфиса же, сидевшая с шитьем в руках, опустила вдруг шитье на колени,

посмотрела вслед мужу своими кастильскими оча

ми и, лишь только захлопнулась дверь за ним, стре мительно страстно блеснула ими в меня и сказала горячим шепотом:

— Барин, завтра он уедет с ночевкой в город,

приезжайте ко мне скоротать вечерок на прощанье.

Таилась я, а теперь скажу: горько мне будет расста

ваться с вами!

Я, конечно, был сражен таковым признанием

и только успел головой кивнуть в знак согласия — Лавр воротился в избу.

267

Иван Алексеевич Бунин

После того я, как понимаете, не чаял в неизъяс

нимом нетерпении и дожить до завтрашнего вече ра, не знал, что с собой делать, думая только одно:

пренебрегу всем своим карьером, брошу полк, останусь навеки в деревне, соединю судьбу свою

с нею по смерти Лавра — и прочее подобное...

«Ведь он уже стар, — думал я, невзирая на то что Лавру еще и пятидесяти не было, — он должен ско

ро умереть...» Наконец прошла ночь, — я до самого

утра то трубку курил, то ром пил, нимало не пья нея, все разгораясь в своих безрассудных меч

тах, — прошел и короткий зимний день, стало тем неть, а на дворе — прежестокий буран. Как тут

уехать из дому, что сказать матушке? Теряюсь, не знаю, как быть, как вдруг простая мысль: да съезжу

тайком, вот и вся недолга! Сказался недомоганием, не буду, мол, ужинать, пойду в постель, а как толь ко матушка откушала и удалилась к себе — насту

пила уже ранняя зимняя ночь, — с великою по

спешностью оделся, побежал в избу к конюхам, приказал запречь легонькие санки и был таков. На дворе зги не видно в белой метельной тьме, но дорога лошади знакомая, пустил ее наугад, и не

прошло и полчаса, как зачернели в этой тьме гудя

щие дубы над заветной избой, засветилось сквозь

снег ее окошко. Привязал я лошадь к дубу, бросил на нее попону — и, вне себя, через сугроб, в тем

ные сенцы! Нашарил дверь избы, шагнул за порог, а она уж наряжена, набелена, нарумянена, сидит

268

Тёмные аллеи

в блеске и красном дыму лучины на лавке близ

стола, уставленного по белой скатерти угощением, во все глаза ждет меня. Все маячит, дрожит в этом

блеске, в дыму, но глаза и сквозь них видны — столь они широки и пристальны! Лучина в светце

на припечном столбе, над лоханью с водой, тре

щит, слепит быстрым багровым пламенем, роняет огненные искры, шипящие в воде, на столе тарел

ки с орехами и мятными жамками, штоф с налив

кою, два стаканчика, а она, близ стола, спиной к белому от снега окошку, сидит в шелковом лило

вом сарафане, в миткалевой сорочке с распашны ми рукавами, в коралловом ожерелье — смоляная

головка, сделавшая бы честь любой светской кра савице, гладко причесана на прямой пробор,

вушах висят серебряные серьги... Увидав меня, вскочила, мигом скинула с меня оснеженную шап ку, лисью поддевку, толкнула к лавке, — все как

висступлении, вопреки всем моим прежним мыс

лям о ее гордой неприступности, — бросилась на колени ко мне, обняла, прижимая к моему лицу свои жаркие ланиты...

—Что ж ты таилась, — говорю, — дождалась до

разлуки нашей!

Отвечает отчаянно:

—Ах, что ж я могла! Сердце заходилось, как ты приезжал, видела твое мучение, да я крепка, не вы

давала себя! Да и где могла открыться тебе? Ведь ни минуты не была глаз на глаз с тобой, а при нем даже

269

Иван Алексеевич Бунин

взглядом не откроешься, зорок, как орел, заметит

что — убьет, рука не дрогнет!

И опять обнимает, жмет мою робкую руку, кла

дет на колени себе... Чувствую ее тело на своих но гах сквозь легкий сарафан и уж не владею собой,

как вдруг она вся чутко и дико выпрямляется, вска

кивает, глядя на меня глазами Пифии:

— Слышишь?

Слушаю — и ничего не слышу, кроме шума сне

га за стеной: что, мол, такое?

— Подъехал кто то! Лошадь заржала! Он!

И, забежав и сев за стол, превозмогая тяжкое ды хание, громко говорит простым голосом, наливая

дрожащей рукой из штофа:

—Выкушайте, сударь, наливочки. Поедете — озябнете...

Вот тут он и взошел, весь косматый от снега,

вбараньем треухе и тулупе, глянул, молвил: «Здрав ствуйте, сударь», — усердно положил тулуп на

хоры, снял, отряхнул треух и, вытирая полой полу

шубка мокрое лицо и бороду, не спеша заговорил:

—Ну и погодка! Добился кое как до Больших Дворов — нет, думаю, пропадешь, не доедешь, — въехал на заезжий двор, поставил кобылу под навес

взатишье, задал корму, а сам в избу, за щи, — попал как раз в обед, — да так и просидел почесть до вече ра. А потом думаю — э, была не была, поеду ка я до

мой, авось Бог донесет, — не до города, не до дел

вэтакую страсть! Вот и доехал, слава Богу...

270