Темные аллеи

Тёмные аллеи

— Ну, конечно, — сказал он. — Русская провинция

везде довольно одинакова. Одно только там ни на что не похоже — сама Волга. С ранней весны и до зимы

она всегда и всюду необыкновенна, во всякую погоду, и что днем, что ночью. Ночью сидишь, например,

в таком трактире, смотришь в окна, из которых состо

ят три его стены, а когда в летнюю ночь они все от крыты на воздух, смотришь прямо в темноту, в чер

ноту ночи, и как то особенно чувствуешь все это

дикое величие водных пространств за ними: видишь тысячи рассыпанных разноцветных огней, слышишь

плеск идущих мимо плотов, перекличку мужицких голосов на них или на баржах, на белянах, предосте

регающие друг друга крики, разнотонную музыку то гулких, то низких пароходных гудков и сливающиеся

с ними терции каких нибудь шибко бегущих речных паровичков, вспоминаешь все эти разбойничьи и та тарские слова — Балахна, Васильсурск, Чебоксары,

Жигули, Батраки, Хвалынск — и страшные орды

грузчиков на их пристанях, потом всю несравненную красоту старых волжских церквей — и только голо вой качаешь: до чего в самом деле ни с чем не сравни ма эта самая наша Русь! А посмотришь вокруг — что

это, собственно, такое, этот трактир? Свайная по

стройка, бревенчатый сарай с окнами в топорных ра

мах, уставленный столами под белыми, но нечисты ми скатертями с тяжелыми дешевыми приборами,

где в солонках соль перемешана с перцем и салфетки пахнут серым мылом, дощатый помост, то есть бала

251

Иван Алексеевич Бунин

ганная эстрада для балалаечников, гармонистов и ар

фянок, освещенная по задней стене керосиновыми лампочками с ослепительными жестяными рефлек

торами, желтоволосые половые, хозяин из мужиков с толстыми волосами, с медвежьими глазками —

и как соединить все это с тем, что тут то и дело выпи

вается за ночь на тысячу рублей мумму и редерсру! Все это, знаете, тоже Русь... Но не надоел ли я вам?

— Помилуйте! — сказал я,

— Ну так позвольте кончить. Я все это клоню к тому, в каком похабном месте вдруг опять встретил

я ее во всей ее чистой, благородной прелести и с ка ким спутником! К полночи трактир стал оживать

и наполняться: зажгли под потолком огромную

истрашно жаркую лампу, лампы по стенам, лампоч

ки на стене за помостом, вышел целый полк поло

вых, повалила толпа гостей: конечно, купеческие сынки, чиновники, подрядчики, пароходные капита ны, труппа актеров, гастролировавших в городе... по ловые, развратно изгибаясь, забегали с подносами,

в компаниях за столами пошел галдеж, хохот, поплыл

табачный дым, на помост вышли и в два ряда сели по его бокам балалаечники в оперно крестьянских руба хах, в чистеньких онучах и новеньких лаптях, за ними вышел и фронтом стал хор нарумяненных

инабеленных блядчонок, одинаково заложивших

руки за спину и резкими голосами, с ничего не выра жающими лицами подхвативших под зазвеневшие балалайки жалостную, протяжную песню про какого

252

Тёмные аллеи

то несчастного «воина», будто бы вернувшегося из

долгого турецкого плена: «Ивво рад ныи и ни узнали и, спроси и ли воин а, кто ты ты...» Потом вы

шел с огромной гармоньей в руках какой то «знаме нитый Иван Грачев», сел на стул у самого края помо

ста и тряхнул густыми, хамски разобранными на

прямой ряд белобрысыми волосами: морда полотера, желтая косоворотка, расшитая по высокому вороту

и подолу красным шелком, жгут красного пояса

с длинно висящими махрами, новые сапоги с лаки рованными голенищами... Тряхнул волосами, уло

жил на поднятое колено гармонию трехрядку в чер ных с золотом мехах, устремил оловянные глаза

куда то вверх, сделал залихватский перебор на ла дах — и зарычал, запел ими, ломая, извивая и рас

тягивая меха толстой змеей, перебирая по ладам с удивительнейшими выкрутасами, да все громче, решительнее и разнообразнее, потом вскинул морду,

закрыл глаза и залился женским голосом: «Я вечор

в лужках гуляла, грусть хотела разогнать...» Вот в эту то самую минуту и увидал я ее, и, конечно, не одну: как раз в то время встал, чтобы позвать полового в за платить за пиво, да и так и ахнул: отворилась снару

жи дверь за помостом, и появилась она, в каком то

картузике цвета хаки, в непромокаемом пальто того

же цвета с поясом, — правда, хороша она была во всем этом удивительно, похожа на высокого мальчи

ка, — а за нею, держа ее за локоть, некто небольшого роста, в поддевке и в дворянском картузе, темноли

253

Иван Алексеевич Бунин

кий и уже морщинистый, с черными беспокойными

глазами. И, понимаете, я, что называется, света Бо жьего невзвидел! Я узнал в нем одного моего знакомо

го, промотавшегося помещика, пьяницу, развратни ка, бывшего гусарского поручика, выгнанного из

полка, и, ничего не соображая, не думая, кинулся

вперед между столами так стремительно, что настиг его и ее почти при входе: Иван Грачев еще кричал:

«Я цветочек там искала, чтобы милому послать...»

Когда я подбежал к ним, он, взглянув на меня, успел весело крикнуть: «А, доктор, здравствуйте», в то вре

мя как она побледнела до гробовой синевы, но я от толкнул его и бешено зашептал ей: «Вы, в этом каба

ке! В полночь, с развратным пьяницей, шулером, известным всему уезду и городу!» Я схватил ее за

руку, грозя изувечить его, если она сию же минуту не выйдет со мной отсюда вон. Он оцепенел — что ж он мог, зная, что я могу вот этими руками подковы ло

мать! Она повернулась и, наклонив голову, пошла

к выходу. Я догнал ее под первым фонарем на булыж ной набережной, взял под руку, — она не подняла го ловы, не освободила руку. За вторым фонарем, возле скамьи, она остановилась и, уткнувшись в меня, за

дрожала от слез. Я посадил ее на скамью, одной ру

кой держа ее мокрую от слез, милую, тонкую деви

чью руку, другой обнимая за плечо. Она несвязно выговаривала: «Нет, неправда, неправда, он хоро

ший... он несчастный, но он добрый, великодушный, беззаботный...» Я молчал, — возражать было беспо

254

Тёмные аллеи

лезно. Потом кликнул проезжавшего мимо извозчи

ка. Она стихла, и мы в молчании поднялись в город. На площади она тихо сказала: «Теперь пустите меня,

ядойду пешком, я не хочу, чтобы вы знали, где

яживу», — и, вдруг поцеловав мне руку, соскочила и,

не оглядываясь, неловко пошла вкось по площади...

Больше я никогда не видел ее и так и не знаю до сих пор, кто она, что она...

Когда мы расплатились, оделись внизу и вышли,

доктор дошел со мной до угла Арбата, и мы приоста новились, чтобы проститься. Было пусто и тихо —

до нового оживления к полночи, до разъезда из теа тров и ужинов по ресторанам, в городе и за городом.

Небо было черно, чисто блестели фонари под моло дой, нарядной зеленью на Пречистенском бульваре,

мягко пахло весенним дождем, помочившим мосто вые, пока мы сидели в «Праге».

—А знаете, — сказал доктор, поглядев кругом, —

яжалел потом, что, так сказать, спас ее. Были со

мной и другие случаи в этом роде... А зачем, по звольте спросить, я вмешивался! Не все ли равно, чем и как счастлив человек! Последствия? Да ведь все равно они всегда существуют, ведь ото всего

остаются в душе жестокие следы, то есть воспомина

ния, которые особенно жестоки, мучительны, если

вспоминается что нибудь счастливое... Ну, до свида ния, очень рад был встретиться с вами...

27 октября 1943

К У М А

Дачи в сосновых лесах под Москвой. Мелкое

озеро, купальни возле топких берегов.

Одна из самых дорогих дач недалеко от озе

ра: дом в шведском стиле, прекрасные старые сосны и яркие цветники перед обширной тер расой.

Хозяйка весь день в легком нарядном матинэ с кружевами, сияющая тридцатилетней купече

ской красотой и спокойным довольством летней жизни. Муж уезжает в контору в Москву в девять

утра, возвращается в шесть вечера, сильный, уста лый, голодный, и тотчас идет купаться перед обе дом, с облегчением раздевается в нагретой за день купальне и пахнет здоровым потом, крепким про

стонародным телом...

Вечер в конце июня. Со стола на террасе еще не

убран самовар. Хозяйка чистит на варенье ягоды.

Друг мужа, приехавший на дачу в гости на не сколько дней, курит и смотрит на ее обнаженные

до локтей холеные круглые руки. (Знаток и соби

ратель древних русских икон, изящный и сухой сложением человек с небольшими подстриженны ми усами, с живым взглядом, одетый как для тен

ниса.) Смотрит и говорит:

256

Тёмные аллеи

—Кума, можно поцеловать руку? Не могу спо

койно смотреть.

—Руки в соку, — подставляет блестящий ло

коть.

Чуть коснувшись его губами, говорит с запинкой:

—Кума...

—Что, кум?

—Знаете, какая история: у одного человека

сердце ушло из рук и он сказал уму: прощай!

—Как это сердце ушло из рук?

—Это из Саади, кума. Был такой персидский поэт.

—Знаю. Но что значит сердце ушло из рук?

—А это значит, что человек влюбился. Вот как

яв вас.

—Похоже, что и вы сказали уму: прощай.

—Да, кума, сказал.

Улыбается рассеянно, будто занятая только сво

им делом:

—С чем вас и поздравляю.

—Я серьезно.

—На здоровье.

—Это не здоровье, кума, а очень тяжелая болезнь.

—Бедный. Надо лечиться. И давно это с вами?

—Давно, кума. Знаете, с каких пор? С того дня, когда мы с вами ни с того ни с сего крестили у Са вельевых, — не понимаю, какая нелегкая дернула их позвать крестить именно нас с вами... Помните,

какая метель была в тот день и как вы приехали вся

вснегу, возбужденная быстрой ездой и метелью,

как я сам снял с вас соболью шубку, и вы вошли

257

Иван Алексеевич Бунин

в залу в скромном белом шелковом платье с жем чужным крестиком на слегка открытой груди, а по

том держали ребенка на руках с завернутыми ру

кавчиками, стояли со мной у купели, глядя на меня с какой то смущенной полуулыбкой... Тут то и на чалось между нами что то тайное, какая то грехов

ная близость, наше как бы уже родство и оттого осо

бенное вожделение.

—Parlez pour vous...*

—А потом мы рядом сидели за завтраком, и я не

понимал — то ли это от гиацинтов на столе так чу десно, молодо, свежо пахнет или от вас... Вот с тех

пор я и заболел. И вылечить меня можете только вы.

Посмотрела исподлобья:

—Да, я этот день хорошо помню. А что до лече нья, то жаль, что Дмитрий Николаевич нынче ночу ет в Москве, — он бы вам тотчас посоветовал насто ящего доктора.

—А почему он ночует в Москве?

—Сказал утром, уходя на станцию, что нынче

уних заседание пайщиков, перед разъездом. Все разъезжаются — кто в Кисловодск, кто за границу.

—Но он мог бы с двенадцатичасовым вернуться.

—А прощальное пьянство после заседания в «Мав ритании»?

За обедом он грустно молчал, неожиданно по шутил:

* Говорите за себя... (франц.)

258

Тёмные аллеи

—А не закатиться ли и мне в «Мавританию»

сдесятичасовым, вдребезги напиться там, выпить на брудершафт с метрдотелем?

Она посмотрела длительно:

—Закатиться и меня одну оставить в пустом

доме? Так то вы помните гиацинты!

И тихо, будто задумавшись, положила ладонь на его лежавшую на столе руку...

Во втором часу ночи, в одном шлафроке, он про

крался из ее спальни по темному, тихому дому, под

четкий стук часов в столовой, в свою комнату,

в сумраке которой светился в открытые на садовый балкон окна дальний неживой свет всю ночь не гас

нущей зари и пахло ночной лесной свежестью. Бла

женно повалился навзничь на постель, нашарил на ночном столике спички и портсигар, жадно заку рил и закрыл глаза, вспоминая подробности своего неожиданного счастья.

Утром в окна тянуло сыростью тихого дождя, по

балкону ровно стучали его капли. Он открыл гла за, с наслаждением почувствовал сладкую простоту будничной жизни, подумал: «Нынче уеду в Москву, а послезавтра в Тироль или на озеро Гарда» —

и опять заснул.

Выйдя к завтраку, почтительно поцеловал ее

руку и скромно сел за стол, развернул салфетку...

— Не взыщите, — сказала она, стараясь быть как

можно проще, — только холодная курица и про

259