Темные аллеи

В О Д Н О Й З Н А К О М О Й УЛ И Ц Е

Осенней парижской ночью шел по бульвару

в сумраке от густой, свежей зелени, под которой ме таллически блестели фонари, чувствовал себя лег ко, молодо и думал:

В одной знакомой улице Я помню старый дом

Свысокой темной лестницей,

Сзавешенным окном...

—Чудесные стихи! И как удивительно, что все это было когда то и у меня! Москва, Пресня, глухие снежные улицы, деревянный мещанский домиш ко — и я, студент, какой то тот я, в существование

которого теперь уже не верится...

Там огонек таинственный

До полночи светил...

—И там светил. И мела метель, и ветер сдувал

сдеревянной крыши снег, дымом развевал его,

и светилось вверху, в мезонине, за красной ситце вой занавеской...

243

Иван Алексеевич Бунин

Ах, что за чудо девушка,

В заветный час ночной, Меня встречала в доме том

Сраспущенной косой...

—И это было. Дочь какого то дьячка в Серпухо

ве, бросившая там свою нищую семью, уехавшая

вМоскву на курсы... И вот я поднимался на деревян

ное крылечко, занесенное снегом, дергал кольцо

шуршащей проволоки, проведенной в сенцы, в сен цах жестью дребезжал звонок — и за дверью слыша

лись быстро сбегавшие с крутой деревянной лест ницы шаги, дверь отворялась — и на нее, на ее шаль

и белую кофточку несло ветром, метелью... Я кидал ся целовать ее, обнимая от ветра, и мы бежали на

верх, в морозном холоде и в темноте лестницы, в ее тоже холодную комнатку, скучно освещенную керо синовой лампочкой... Красная занавеска на окне,

столик под ним с этой лампочкой, у стены железная

кровать. Я бросал куда попало шинель, картуз и брал ее к себе на колени, сев на кровать, чувствуя сквозь юбочку ее тело, ее косточки... Распущенной косы не было, была заплетенная, довольно бедная

русая, было простонародное лицо, прозрачное от го

лода, глаза тоже прозрачные, крестьянские, губы

той нежности, что бывают у слабых девушек...

Как не по детски пламенно Прильнув к устам моим,

244

Тёмные аллеи

Она, дрожа, шептала мне:

«Послушай, убежим!»

— Убежим! Куда, зачем, от кого? Как прелестна эта горячая, детская глупость: «Убежим!» У нас «убежим»

не было. Были эти слабые, сладчайшие в мире губы,

были от избытка счастья выступавшие на глаза горя чие слезы, тяжкое томление юных тел, от которого мы

клонили на плечо друг другу головы, и губы ее уже

горели, как в жару, когда я расстегивал ее кофточку, целовал млечную девичью грудь с твердевшим недо

зрелой земляникой острием... Придя в себя, она вска кивала, зажигала спиртовку, подогревала жидкий

чай, и мы запивали им белый хлеб с сыром в красной шкурке, без конца говоря о нашем будущем, чувствуя,

как несет из под занавески зимой, свежим холодом, слушая, как сыплет в окно снегом... «В одной знако мой улице я помню старый дом...» Что еще помню!

Помню, как веной провожал ее на Курском вокзале,

как мы спешили по платформе с ее ивовой корзин кой и свертком красного одеяла в ремнях, бежали вдоль длинного поезда, уже готового к отходу, загля дывали в переполненные народом зеленые вагоны...

Помню, как наконец она взобралась в сенцы одного из

них и мы говорили, прощались и целовали друг другу

руки, как я обещал ей приехать через две недели в Серпухов... Больше ничего не помню. Ничего боль

ше и не было.

25 мая 1944

РЕ Ч Н О Й Т РА К Т И Р

В«Праге» сверкали люстры, играл среди обеден

ного шума и говора струнный португальский ор кестр, не было ни одного свободного места. Я посто

ял, оглядываясь, и уже хотел уходить, как увидел знакомого военного доктора, который тотчас при гласил меня к своему столику возле окна, открыто

го на весеннюю теплую ночь, на гремящий трам ваями Арбат. Пообедали вместе, порядочно выпив

водки и кахетинского, разговаривая о недавно со званной Государственной думе, спросили кофе.

Доктор вынул старый серебряный портсигар, пред ложил мне свою асмоловскую «пушку» и, закури вая, сказал:

— Да, все Дума да Дума... Не выпить ли нам ко

ньяку? Грустно что то.

Я принял это в шутку, человек он был характера

спокойного и суховатого (крепкий и сильный сло

жением, к которому очень шла военная форма, жестко рыжий, с серебром на висках), но он серьез

но прибавил:

— От весны, должно быть, грустно. К старости, да еще холостой, мечтательной, становишься вооб ще гораздо чувствительнее, чем в молодости. Слы

шите, как пахнет тополем, как звонко гремят трам

246

Тёмные аллеи

ваи? Кстати, закроем ка окно, неуютно, — сказал

он, вставая. — Иван Степаныч, шустовского...

Пока старый половой Иван Степаныч ходил за

шустовским, он рассеянно молчал. Когда подали

иналили по рюмке, задержал бутылку на столе и про

должал, хлебнув коньяку и из горячей чашечки:

—Тут еще вот что — некоторые воспоминания. Перед вами заходил сюда поэт Брюсов с какой то ху

денькой, маленькой девицей, похожей на бедную кур

систочку, что то четко, резко и гневно выкрикивал своим картавым, в нос лающим голосим метрдотелю,

подбежавшему к нему, видимо, с извинениями за от сутствие свободных мест, — место, должно быть,

было заказано по телефону, но не оставлено, — по том надменно удалился. Вы его хорошо знаете, но

ия с ним немного знаком, встречаюсь в кружках, ин тересующихся старыми русскими иконами, — я ими тоже интересуюсь и уже давно, с волжских городов,

где служил когда то несколько лет. Кроме того, и на

слышан о нем достаточно, о его романах, между прочим, так что испытал некоторую жалость к этой, несомненно, очередной его поклоннице и жертве. Трогательна была она ужасно, растерянно и востор

женно глядела то на этот, верно, совсем непривычный

ей ресторанный блеск, то на него, пока он скандиро

вал свой лай, демонически играя черными глазами

иресницами. Вот это то и навело меня на воспомина

ния. Расскажу вам одно из них, вызванное именно им, благо оркестр уходит и можно посидеть спокойно...

247

Иван Алексеевич Бунин

Он уже покраснел от водки, от кахетинского, от

коньяку, как всегда краснеют рыжие от вина, но на

лил еще по рюмке.

— Я вспомнил, — начал он, — как лет двадцать

тому назад шел однажды по улицам одного приволж

ского города некий довольно молодой военный врач, то есть, попросту говоря, я самый. Шел по пустякам,

чтобы бросить какое то письмо в почтовый ящик,

с тем беззаботным благополучием в душе, что иногда

испытывает человек без всякой причины в хорошую погоду. А тут как раз погода была прекрасная, тихий,

сухой, солнечный вечер начала сентября, когда на

тротуарах так приятно шуршат под ногами опавшие

листья. И вот, что то думая, случайно поднимаю я глаза и вижу: идет впереди меня скорым шагом

очень стройная, изящная девушка в сером костюме,

в серенькой, красиво изогнутой шляпке, с серым

зонтиком в руке, обтянутой оливковой лайковой перчаткой. Вижу и чувствую, что что то мне в ней ужасно нравится, а кроме того, кажется несколько странным: почему и куда так спешит? Удивляться, казалось бы, нечему — мало ли бывает у людей спешных дел. Но все таки это почему то интригует меня. Бессознательно прибавляю шаг и себе, почти нагоняю ее — и, оказывается, не напрасно. Впереди, на углу, старая низкая церковь, и я вижу, что она на правляется прямо к ней, хотя день будничный и та

кой час, когда никакой службы по церквам еще нет. Там она взбегает на паперть, с трудом отворяет тяже

лую дверь, а я опять за ней и, войдя, останавливаюсь

248

Тёмные аллеи

у порога. В церкви пусто, и она, не видя меня, ско

рым и легким шагом идет к амвону, крестится и гиб

ко опускается на колени, закидывает голову, прижи мает руки к груди, уронив зонтик на пол, и смотрит

на алтарь тем, как видно по всему, настойчиво моля

щим взглядом, каким люди просят Божьей помощи

вбольшом горе или в горячем желании чего нибудь.

В узкое с железной решеткой окно слева от меня све

тит желтоватый вечерний свет, спокойный и будто

тоже старинный, задумчивый, а впереди, в сводча той и приземистой глубине церкви, уже сумрачно,

только мерцает золото кованных с чудесной древней

грубостью риз на образах алтарной стены, и она, на

коленях, не сводит с них глаз. Тонкая талия, лира

зада, каблучки уткнувшейся носками в пол легкой,

изящной обуви... Потом несколько раз прижимает платочек к глазам, быстро берет с полу зонтик, точно решившись на что то, гибко встает, бежит к выходу,

внезапно видит мое лицо — и меня просто поражает

своей красотой ужаснейший испуг, вдруг мелькнув ший в ее блестящих слезами глазах...

Всоседней зале потухла люстра, — ресторан уже опустел, — и доктор взглянул на часы.

— Нет, еще не поздно, — сказал он. — Всего де сять. Вы никуда не спешите? Ну так посидим еще немного, я доскажу вам эту довольно странную

историю. Странно было в ней прежде всего то, что

втот же вечер, то есть, вернее, поздно вечером, я опять встретил ее. Мне вдруг вздумалось поехать

влетний трактир на Волге, где я был всего два три

249

Иван Алексеевич Бунин

раза за все лето да и то только затем, чтобы поси

деть на речном воздухе после жаркого дня в городе. Почему я поехал именно в этот уже свежий вечер,

Бог ведает: словно руководило мною что то. Можно, конечно, сказать, что вышла простая случайность:

поехал человек от нечего делать, и нет ничего уди

вительного в новой случайной встрече. Разумеется, все это вполне справедливо. Но почему же вышло

идругое, то есть то, что я встретил ее черт знает где

ичто вдруг оправдались какие то смутные догадки

ипредчувствия, испытанные мной, когда я в пер

вый раз увидал ее, и ту сосредоточенность, какую то тайную тревожную цель, с которой она шла

в церковь и там так напряженно и молча, то есть чем то самым главным, самым подлинным, что есть

в нас, молила о чем то Бога? Приехав и совсем за быв о ней, я долго и скучно сидел один в этом реч ном кабаке, очень дорогом, кстати сказать, извест

ном своими купеческими ночными кутежами,

нередко тысячными, и без всякого вкуса глотал от времени до времени жигулевское пиво, вспоминая Рейн и швейцарские озера, на которых был летом в прошлом году, и думая о том, как вульгарны все

провинциальные русские места загородных развле

чений, в частности и приволжские. Вы бывали

в приволжских городах и в подобных трактирах на воде, на сваях?

Я ответил, что Волгу знаю мало, на поплавках там не бывал, но легко представляю себе их.

250