Темные аллеи

Тёмные аллеи

вает. И когда вот так смотришь на все это, как же не

верить, что есть рай, ангелы. Божий престол...

—И золотые груши на вербе...

—Какой вы испорченный. Толя. Правду говорит

Марья Сергеевна, что самая дурная девушка все таки лучше всякого молодого человека.

—Сама истина глаголет ее устами. Киса.

Платьице на ней ситцевое, рябенькое, башмаки

дешевые; икры и колени полные, девичьи, круглая

головка с небольшой косой вокруг нее так мило от кинута назад... Он кладет руку на ее колено, другой обнимает ее за плечи и полушутя целует в приот

крытые губы. Она тихо освобождается, снимает его руку с колена.

— Что такое? Мы обиделись?

Она прижимается затылком к косяку окна, и он

видит, что она, прикусив губу, удерживает слезы.

—Да в чем дело?

—Ах, оставьте меня...

—Да что случилось?

Она шепчет:

—Ничего...

И, соскочив с подоконника, убегает. Он пожимает плечами:

— Глупа до святости!

3 октября 1940

В О Л К И

Тьма теплой августовской ночи, еле видны ту

склые звезды, кое где мерцающие в облачном небе. Мягкая, неслышная от глубокой пыли дорога в поле,

по которой катится тележка с двумя молодыми седо ками — мелкопоместной барышней и юношей гим назистом. Пасмурные зарницы освещают иногда

пару ровно бегущих рабочих лошадей со спутанны ми гривами, в простой упряжи, и картуз и плечи

малого в замашной рубахе на козлах, на мгновение открывают впереди поля, опустевшие после рабочей

поры, и дальний печальный лесок. Вчера вечером на деревне был шум, крик, трусливый лай и визг собак:

судивительной дерзостью, когда по избам уже ужи нали, волк зарезал в одном дворе овцу и едва не унес

ее — вовремя выскочили на собачий гам мужики

сдубинами и отбили ее, уже околевшую, с разорван

ным боком. Теперь барышня нервно хохочет, зажи

гает и бросает в темноту спички, весело крича:

— Волков боюсь!

Спички освещают удлиненное, грубоватое лицо

юноши и ее возбужденное широкоскулое личико. Она кругло, по малорусски, повязана красным пла точком, свободный вырез красного ситцевого пла

тья открывает ее круглую, крепкую шею. Качаясь

92

Тёмные аллеи

на бегу тележки, она жжет и бросает в темноту

спички, будто не замечая, что гимназист обнимает ее и целует то в шею, то в щеку, ищет ее губы. Она

отодвигает его локтем, он намерение громко и про сто, имея в виду малого на козлах, говорит ей:

—Отдайте спички. Мне закурить нечем будет.

—Сейчас, сейчас! — кричит она, и опять вспы хивает спичка, потом зарница, и тьма еще гуще сле

пит теплой чернотой, в которой все кажется, что

тележка катится назад.

Наконец она уступает ему долгим поцелуем

в губы, как вдруг, толчком мотнув их обоих, теле жка точно натыкается на что то — малый круто оса

живает лошадей.

— Волки! — вскрикивает он.

В глаза бьет зарево пожара вдали направо. Теле

жка стоит против того леска, что открывался при зарницах. Лесок от зарева стал теперь черным и весь зыбко дрожит, как дрожит и все поле перед ним в сумрачно красном трепете от того жадно несуще

гося в небе пламени, которое, несмотря на даль, по

лыхает с бегущими в нем тенями дыма точно в вер сте от тележки, разъяряется все жарче и грознее,

охватывает горизонт все выше и шире, — кажется,

что жар его уже доходит до лица, до рук, виден даже над чернотой земли красный переплет какой то сго

ревшей крыши. А под стеной леса стоят, багрово се рея, три больших волка, и в глазах у них мелькает

то сквозной зеленый блеск, то красный, — прозрач

93

В И З И Т Н Ы Е К А Р Т О Ч К И

Было начало осени, бежал по опустевшей Волге

пароход «Гончаров». Завернули ранние холода, туго

ибыстро дул навстречу, по серым разливам ее ази

атского простора, с ее восточных, уже порыжевших берегов, студеный ветер, трепавший флаг на корме, шляпы, картузы и одежды ходивших по палубе,

морщивший им лица, бивший в рукава и полы. И бесцельно и скучно провожала пароход един

ственная чайка — то летела, выпукло кренясь на острых крыльях, за самой кормой, то косо смыва

лась вдаль, в сторону, точно не зная, что с собой де лать в этой пустыне великой реки и осеннего серо го неба.

Ипароход был почти пуст, только артель мужи

ков на нижней палубе, а по верхней ходили взад

ивперед, встречаясь и расходясь, всего трое: те два

из второго класса, что оба плыли куда то в одно и то

же место и были неразлучны, гуляли всегда вместе, все о чем то деловито говоря, и были похожи друг

на друга незаметностью, и пассажир первого клас

са, человек лет тридцати, недавно прославившийся писатель, заметный своей не то печальной, не то сердитой серьезностью и отчасти наружностью: он

был высок, крепок, — даже слегка гнулся, как неко

95

Иван Алексеевич Бунин

торые сильные люди, — хорошо одет и в своем роде

красив: брюнет того восточного типа, что встреча ется в Москве среди ее старинного торгового люда;

он и вышел из этого люда, хотя ничего общего с ним уже не имел.

Он одиноко ходил твердой поступью, в доро

гой и прочной обуви, в черном шевиотовом паль то и клетчатой английской каскетке, шагал взад

ивперед, то навстречу ветру, то под ветер, дыша

этим сильным воздухом осени и Волги. Он дохо дил до кормы, стоял на ней, глядя на расстилавшу

юся и бегущую серой зыбью сзади парохода реку

иопять, резко повернувшись, шел к носу, на ветер,

нагибая голову в надувавшейся каскетке и слушая мерный стук колесных плиц, с которых стеклян

ным холстом катилась шумящая вода. Наконец он вдруг приостановился и хмуро улыбнулся: показа лась поднимавшаяся из пролета лестницы, с ниж

ней палубы, из третьего класса, черная дешевень

кая, шляпка и под ней испитое, милое лицо той, с которой он случайно познакомился вчера вече ром. Он пошел к ней навстречу широкими шага ми. Вся поднявшись на палубу, неловко пошла

иона на него и тоже с улыбкой, подгоняемая ве

тром, вся косясь от ветра, придерживая худой ру

кой шляпку, в легком пальтишке, под которым видны были тонкие ноги.

—Как изволили почивать? — громко и муже ственно сказал он на ходу.

96

Тёмные аллеи

—Отлично! — ответила она неумеренно весе

ло. — Я всегда сплю, как сурок...

Он задержал ее руку в своей большой руке и по

смотрел ей в глаза. Она с радостным усилием встре тила его взгляд.

—Что ж вы так заспались, ангел мой, — сказал

он фамильярно. — Добрые люди уже завтракают.

—Все мечтала! — ответила она бойко, совсем

несоответственно всему своему виду.

—О чем же это?

—Мало ли о чем?

—Ой, смотрите! «Так тонут маленькие дети, ку паясь летнею порой, чеченец ходит за рекой».

—Вот чеченца то я и жду! — ответила она с той

же веселой бойкостью.

—Пойдем лучше водку пить и уху есть, — ска зал он, думая: ей и завтракать то, верно, не на что.

Она кокетливо затопала ногами:

—Да, да, водки, водки! Чертов холод!

И они скорым шагом пошли в столовую первого

класса, она впереди, он за нею, уже с некоторой жадностью осматривая ее.

Он вспоминал о ней ночью. Вчера, случайно заговорив с ней и познакомившись у борта паро

хода, подходившего в сумерки к какому то черно му высокому берегу, под которым уже рассыпаны были огни, он потом посидел с ней на палубе, на

длинной лавке, идущей вдоль кают первого клас са, под их окнами с белыми сквозными ставнями,

97

Иван Алексеевич Бунин

но посидел мало и ночью жалел об этом. К удивле

нию своему, он ночью понял, что уже хотел ее. Почему? По привычке дорожного влечения к слу

чайным и неизвестным спутницам? Теперь, сидя с ней в столовой, чокаясь рюмками под холодную

зернистую икру с горячим калачом, он уже знал,

почему так влечет его она, и нетерпеливо ждал до ведения дела до конца. Оттого, что все это —

и водка и ее развязность — было в удивительном

противоречии с ней, он внутренне волновался все больше.

—Ну с, еще по единой, и шабаш! — говорит он.

—И правда шабаш, — отвечает она в тон ему. —

Азамечательная водка!

Конечно, она тронула его тем, что так растеря лась вчера, когда он назвал ей свое имя, поражена была неожиданным знакомством с известным пи сателем, — чувствовать и видеть эту растерянность было, как всегда, приятно, это всегда располагает

к женщине, если она не совсем дурна и глупа, сра

зу создает некоторую интимность между тобой

иею, дает смелость в обращении с нею и уже как бы некоторое право на нее. Но не одно это возбуж дало его: он, видимо, поразил ее и как мужчина,

а она его тронула именно всей своей бедностью

ипростосердечностью. Он уже усвоил себе бесце ремонность с поклонницами, легкий и скорый пе

реход от первых минут знакомства с ними к воль ности обращения, якобы артистического, и эту

98

Тёмные аллеи

наигранную простоту расспросов: кто вы такая? от

куда? замужняя или нет? Так расспрашивал он и вчера — глядел в сумрак вечера на разноцветные

огни на бакенах, длинно отражавшиеся в темнею щей воде вокруг парохода на красно горевший ко

стер на плотах, чувствовал гранах дымка оттуда,

думая: «Это надо запомнить — в этом дымке тотчас чудится запах ухи», — и расспрашивал:

— Можно узнать, как зовут?

Она быстро сказала свое имя отчество.

—Возвращаетесь откуда нибудь домой?

—Была в Свияжске у сестры, у нее внезапно умер муж, и она, понимаете, осталась в ужасном по

ложении...

Она сперва так смущалась, что все смотрела куда то вдаль. Потом стала отвечать смелее.

—А вы тоже замужем?

Она начала странно усмехаться:

—Замужем. И, увы, уже не первый год...

—Почему увы?

—Выскочила по глупости чересчур рано. Не успе ешь оглянуться, как жизнь пройдет!

—Ну, до этого еще далеко.

—Увы, недалеко! А я еще ничего, ничего не ис

пытала в жизни!

—Еще не поздно испытать.

И тут она вдруг с усмешкой тряхнула головой:

—И испытаю!

—А кто ваш муж? Чиновник?

99

Иван Алексеевич Бунин

Она махнула ручкой:

—Ах, очень хороший и добрый, но, к сожале нию, совсем неинтересный человек... Секретарь на

шей земской уездной управы...

«Какая милая и несчастная!» — подумал он и вы

нул портсигар:

—Хотите папиросу?

—Очень!

И она неумело, но отважно закурила, быстро, по

женски затягиваясь. И в нем еще раз дрогнула жа лость к ней, к ее развязности, а вместе с жалостью —

нежность и сладострастное желание воспользоваться ее наивностью и запоздалой неопытностью, которая,

он уже чувствовал, непременно соединится с край ней смелостью. Теперь, сидя в столовой, он с нетер

пением смотрел на ее худые руки, на увядшее и от того еще более трогательное личико, на обильные, кое как убранные темные волосы, которыми она все

встряхивала, сняв черную шляпку и скинув с плеч,

с бумазейного платья серое пальтишко. Его умиляла и возбуждала та откровенность, с которой она гово рила с ним вчера о своей семейной жизни, о своем немолодом возрасте, и то, что она вдруг так расхра

брилась теперь, делает и говорит как раз то, что так

удивительно не идет к ней. Она слегка раскрасне

лась от водки, даже бледные губы ее порозовели, глаза налились сонно насмешливым блеском.

— Знаете, — сказала она вдруг, — вот мы говори ли о мечтах: знаете, о чем я больше всего мечтала

100