Современная литература для старших школьников. Учебно-методическое пособие

Может быть, и героям повести «Друг-Апрель» (2010) тоже не хватает сил, чтобы перерасти то убожество, которое их окружает, и шагнуть во взрослый мир. Повесть начинается описанием белого камня. В этом описании переплетаются мечта, история, поэзия, фантазии героя, Ивана Аксентьева, основанные на обрывочных сведениях о мире; и возвращение к действительности. Это всѐ – одним взмахом, будто крылом. «Белый камень – чѐрный круг, так, чуть треугольный кружок. Найдешь глаз моря, обязательно к морю вернѐшься, так бывает, примета настоящая. А если глаз нашѐл, а на море не был, тогда что, наоборот? Море к тебе вернѐтся? Кажется, тут было оно когда-то, в мезозойскую эру, на географии говорили… Море и динозавры. И сколопендры в пять метров, из песка морды свои задумчивые выставляли. Может, это глаз сколопендры. Сколопендра – это жук. Хорошо, наверное, быть жуком. Или лучше мышью. Спрятаться между брѐвнами, в стене, и жить…В миг смерти в глазу отпечатывается мир. Конечно, это не так, конечно это враньѐ, но вдруг у сколопендр всѐ по другому? Вдруг в глазах еѐ все-таки отпечатывалось? Ну, в последнюю секунду? У каких-то там трилобитов был самый совершенный во всей эволюции глаз, ошибка, этот суперглаз мог вполне всѐ и сфотографировать. Не, ничего не видно. Сдохла сколопендра, глаз окаменел». Это, по сути, внутренний маршрут героя, который чувствует в себе скрытые силы, и в то же время убеждѐн, что любой полѐт обречен на падение.

Аксен (Иван), как почти все веркинские подростки, живѐт во враждебном мире. Поэтому он все время находится в состоянии войны. Даже в любви. Он считает дни до приезда любимой девушки. Выражение «убить время» для Аксена почти не метафора. Он в самом деле яростно сражается с каждой секундой, прожитой без Ульяны.

Герой нарушает все каноны возрастной психологии, поражая еще воспитателей в детском саду несвойственной ребенку жесткостью и последовательностью действий. Его невозможно сбить с пути, отвлечь от поставленной цели, переключить внимание. Его не интересуют другие: далекие, близкие, Чугун, Любка, участковый, пьяные драки дома, напряжѐнные отноше-

21

ния в школе. Он занят построением своего собственного «правильного» мира, где всѐ будет по его законам, где будут «только он, она и воздух между ними». Он пытается заставить Ульяну «соответствовать». И допускает роковую ошибку, не желая признавать, что любовь свободна.

Из упрямства, из-за намерения идти до конца во что бы то ни стало, Аксен игнорирует тот факт, что Ульяна ему уже не принадлежит. Почти вся книга пронизана предчувствием скорой встречи, «настоящей» весны, которая начинается только в апреле. И только когда мы узнаем, что семья Ульяны, оказывается, никогда больше не вернется на Богом забытый железнодорожный переезд Ломы, что их дом продан, тогда становится до конца ясен смысл происходящего. И те слова, касающиеся Ульяны, что слышит Аксен от окружающих, приобретают совсем другой смысл. Язвительный и ироничный. Или, наоборот, сочувственный. Но в любом случае убийственный. Первая любовь никогда не бывает счастливой – таков лейтмотив произведения.

Предчувствие падения, с которого начинается повесть, на деле выглядит обыденно и заурядно:

«Ульяна поднялась из-за стола.

–Пора, – сказала она. – Рада была пересечься. Так неожиданно…

–А пять минут? – спросил Иван.

–Муж ждет, мы в мебельный собирались, сам понимаешь…

–Ну да. Я тоже хочу себе что-нибудь… Из плетеной соломы. Чтобы удобнее было.

–Мне тоже из соломы нравится, это красиво. Ну ладно, я побежала.

–Ага, давай.

–Еще увидимся.

–Обязательно. Пока.

–Пока.

–Слышь, Ульян, погоди…

–Время…

–Минуту. Минуту только. Спросить хочу…

–Давай, только побыстрее.

22

–Почему всѐ так?

–Как?

–Ну, так вот. С нами?

Ульяна отвернулась и думала ровно минуту, после чего сказала:

– Так бывает».

Острая боль от возвращения к реальности постепенно сменяется безнадѐжностью. Но не той, от которой бросаются под поезд, а той, с которой привыкают жить. Прививка к жизни подобна змеиному укусу: болезненна и опасна, и после неѐ уже не станешь прежним. Вот еще одна повесть Веркина – «Мертвец» (2013) – как раз о болезненном взрослении.

Мальчишки в повести очень разные. И воспитывались они в разных условиях. Денис рассказывает, в какой хорошей школе он учился: спортивные секции, школьный театр, даже модель синхрофазатрона и счетчики Гейгера. А у Ильи с Никитой школьный туалет – через дорогу от школы. Об этом Илья сообщает Денису с вызовом. Раз уж ничего приукрасить нельзя, да Денис и сам всѐ видит, значит, нужно преподнести малопривлекательный факт как некий аутентичный штрих российской глубинки. И Денис с лѐгкостью на это ведѐтся. Он вообще охотно идет навстречу любым, даже не очень добрым идеям своих новых приятелей. Частично потому, что, по сути, открывает для себя новый мир, настоящий, не глянцевый. Но в большей степени потому, что не хочет терять друзей.

Друзей у него нет. Об этом Денис говорит с привычной печалью не по годам умудренной души, которая уже даже и не болит: «Всѐ в порядке. Со мной так все дружат», – имея в виду дружбу по расчету, перспективные отношения с ровесником из обеспеченной семьи.

Город, в котором живут ребята, представляет собой замкнутый мир. И от этой предельной замкнутости рождается собственная мифология – как способ искусственно расширить пространство. В центре этой незатейливой мифологии – загадочный метеорит, этакий Алатырь-камень, вокруг которого строится целая космогония. А главным мифологическим героем становится

23

исследователь Секацкий. В том, как настойчиво поддерживаются эти мифы, видится всѐ та же общая незрелость души, детское стремление пустить пыль в глаза, попытка обозначить свою самодостаточность, если уж нарушена связь с большим настоящим миром.

Акак они стремятся прорваться к этому яркому миру, особенно те, кто хотя бы чуть глотнул воздуха, подняв голову над ватерлинией! Катя Родионова, например. «Катька умная», – считает Никита. И не только он. Семья Родионовых вообще особенная. Однако исключительность эта скорее «на безрыбье». «Особенная» семья Родионовых сродни Туркиным из чеховского «Ионыча», и вызывает она те же мысли: если уж интеллектуальная элита такова, что же говорить об остальных.

Вообще связь Веркина с русской классикой теснее, чем может показаться. Чеховская вдумчивость характерна не только для «Мертвеца». Если быть внимательным, можно увидеть, что ситуации, с которыми работает писатель, возникают на самой обыденной почве. Конфликты, которые он описывает, происходят каждый день, только мы не всегда видим их остроту. Большинству веркинских персонажей присуща поистине гоголевская ирония, а самому автору – гоголевское же сострадание и пристальное внимание к трагической стороне мира.

Акогда мальчишки отправляются к таинственным провалам, накал страстей под стать Достоевскому. И видение узора обстоятельств как цепи искушений или, наоборот, как спасения – это тоже от Достоевского. События накладываются друг на друга так, словно толкают Никиту «убить Упыря» (Дениса): в лагере все заснули, никто не останавливает мальчишек, собравшихся на опасную вылазку, кукушка (или дятел) щедро обещает Денису долгие годы жизни, путь к провалам оказывается мучительно долгим, вдобавок ко всему ребятам кажется, что из-за деревьев кто-то на них смотрит… Ведь прямо как у Раскольникова, когда он еще не поднял топор на старушку и у него есть шанс этого избежать. К счастью, в Никите побеждает сердце, а не холодное намерение устранить человека, пусть и отравляющего ему жизнь. А может, и не побеждает. Мы ведь так и не узнаем, что

24

именно произошло там, на краю пропасти. Может быть, просто мироздание сжалилось над мальчишкой и свалило его, допустим, в обморок, не позволив совершить поступок, за который он потом расплачивался бы до конца жизни.

Вернемся к Родионовым. Катерина – девица, конечно, умная, но несколько истеричная. Что является не признаком еѐ неимоверно тонкой душевной организации, отнюдь. Так, скорее, проявляется еѐ неудовлетворѐнность жизнью. Хотя она здесь личность известная, чувствуется, что пребывание в родном городе она рассматривает как временное. Найдѐтся возможность – улетит и не оглянется. Оставит и поиски метеорита, и работу в музее, и краеведческий кружок. Потому-то Катя так яростно хватается за объяснение причины отношений Никиты с Денисом. Для неѐ эта причина самая понятная: поступить в вуз, пользуясь связями товарища. Ради этого можно поработать «другом».

Никита не возражает. Если бы вскрылась настоящая причина их «дружбы», он бы умер от стыда. Он вместе с Денисом, потому что об этом попросил начальник отца. В противном случае отцу грозят крупные неприятности на работе. Характерно, что взрослые не только делают из ребенка орудие своих намерений, но и навязывают ему определенную модель поведения, которая никак не вяжется с любовью к собственным отпрыскам. И, скорее всего, эта модель тоже получена в наследство.

У Веркина такой расхожий символ поколенческой связи, как непрерывная цепь, обрастает смысловыми нюансами. Так, сцепленные звенья якорного плетения, представляющие связь отцов и детей, всегда обречены на трения, конфликты, споры. А вот следующее звено – следующее поколение, находится в той же плоскости восприятия мира. Поэтому они более близки друг другу: деды и внуки. Так обстоит дело в «Мертвеце», где именно бабушка, а не родители, поддерживает главного героя. Так в романе «Облачный полк», где прадед Дмитрий, пропуская два поколения, которые «вечно собачатся» друг с другом, отлично ладит со своим правнуком Вовкой. В лице родителей подростки не находят авторитета, а человек в возрасте способен признать свои ошибки и не осуждать других. Что уже, согласитесь, немало.

25

По версии писателя, взрослые не справляются со своей ролью наставников. Они те же дети, только постаревшие и разочарованные. Да и с чего бы им быть другими, если у них тоже не было достойного примера? Вселенная говорит со всеми на одном языке, без скидок на возраст, опыт и словарный запас.

Впрочем, здесь Веркин может возразить сам себе. То, что мир безжалостен, не дает никому права быть сволочью. Писатель не поддерживает психологически обоснованного и социально выстраданного постулата о том, что в моральном уродстве человека виновата среда. Каждый поступок, разумеется, можно объяснить и обосновать. И истоки внутренних проблем кроются в детстве, да. Но зачем-то же ты носишь звание человека? Ктото же назвал тебя хозяином своей судьбы? В чем тогда сила, как не в умении быть выше обстоятельств?

Герои Веркина умны, ироничны, довольно эрудированны. Однако все их ценные качества сформировались в результате самозащиты. Потому что без иронии было бы грустно и страшно жить. Аксен, Безымянный, Зимин, Никита Слащев, Феликс Куропяткин – все они получают случайные знания, откуда придется. И сами формируют систему ценностей, строят соотношение добра и зла. Интуитивное стремление к свету ведет их в правильном направлении. В этом Веркин оптимистичен, он позитивно смотрит на личность. Интуиция важна, она показывает восприимчивость юной личности к сакральной стороне мира. Эта чуткость проявляется хотя бы в том, что Аксентьевы крайне редко называют свою пьющую мать – матерью. Для них она – Любка, потому что давно утратила всѐ архетипическое и бытовое, что связано с представлением о матери. Иван стремится к восстановлению правильного соотношения, к гармонии мира. Но дети лишены мудрого и доброжелательного руководства, брошены на произвол судьбы, вынуждены сами искать пути и способы жить.

Язык, на котором говорит писатель, не тронут культом детского мироощущения. Веркин невольно возвращается к тому периоду, когда мера взрослости определялась способностью понимать некоторые очень важные вещи. Дети – «промежуточный

26

вид», переходная стадия к полноценному человеку. И сделать его полноценным может только уверенность в том, что он таковым станет! Веркин пишет так, чтобы читатель «дозрел», или, по крайней мере, понял, что нужно «дозреть». Если, разумеется, сразу не попадает в точку. И это, наверное, честнее, чем питать подростков тщательно завуалированной и заученной мудростью. Ибо безвкусную начинку чуткий читатель распознает сразу же, под самым пряным соусом. И, подобно одному из веркинских персонажей, плюнет в классиков и современников русской литературы: «Мудрые, жабы! Блевать я хочу от их мудрости! Мудрость – это самое страшное!»

27

ШУТЫ ГЛАВНЕЕ КОРОЛЕЙ… О РОМАНЕ ДАРЬИ ВИЛЬКЕ «ШУТОВСКОЙ КОЛПАК»

Люди – маски, мир – театр. Скажите, что об этом уже не раз говорили, и будете правы. Да, это клише. Но даже самые стандартные формулы, наполняясь жизненной правдой, вырастают в настоящую Книгу. Подобно тому, как кукольный мастер делает из болванок настоящую куклу со своим лицом и характером. Живую.

Именно таким, живым и проникновенным, получился роман Дарьи Вильке «Шутовской колпак» (Москва, издательство «Самокат», 2013 г., серия «Встречное движение»).

При всей филигранности языка, потрясающей атмосферности и других художественных достоинствах книги, я бы поставила основной акцент на решительности автора, который работает по самым болевым точкам целевой аудитории. Роман предназначен подросткам. И главный герой его – подросток Гриша. Дарья Вильке сознательно избирает самый острый и критический период жизни героя, точку экстремума, пройдя которую, человек неизбежно меняется. Гриша тоже становится другим. Как и большинство сверстников, он пока лишен навыков рефлексии, и потому свое взросление воспринимает как изменение привычного мира. «Я-то остался прежним!» – с удивлением восклицает он. Так почему же меняется отношение к нему, например, в школе? Откуда возникает необходимость доказывать свое право на существование, в котором до сей поры никто не сомневался? И почему именно в это нелегкое время тебя покидают самые родные люди? Уезжает старший друг Сэм. Отправляют на пенсию кукольного мастера Лѐлика. Сашку предстоит рискованная операция на сердце…

Картины театрального закульсья наполнены необычайной теплотой, будто они уже тронуты ноткой прощания. Здесь Гришин дом, и мальчик говорит о нем доверительно и просто. В подробном описании декораций, кукольной мастерской, осве-

28

тительных механизмов, всяких специфических штучек вроде «сухариков» и «котурнов» звучит стремление запомнить уютный и обжитой уголок детства, который рано или поздно придется покинуть. Даже если Гриша, как намеревается, станет актером и не уйдет из театра, для него к волшебству этого мира прибавится кое-что еще, совсем не волшебное. Склоки, дрязги, нехватка денег, вечный «бардак», по выражению Гришиного отца. Ребенок ничего этого не видит. Взрослому волей-неволей придется с этим столкнуться. И тогда уже невозможно будет спрятаться в поролоновом пне сказочного леса. Герой вырастает из привычного мира, как из старой одежды.

Как ни странно, Гриша живет в мире, где нет фальши. Постоянно меняющиеся маски – это атрибут профессии, и только. Даже сказочные злодеи не вызывают осуждения, потому что они непременно получают по заслугам, а значит, подчиняются справедливым законам. В театре все по-хорошему равны. Совсем не так в большом мире, в той же школе, где Гришины одноклассники уже примеривают на себя подходящие социальные роли. Грише достается роль Шута. «Я передразниваю учителей, говорю их голосами, я шучу над ребятами, я – Гришка-язва», – рассказывает мальчик.

Он отождествляет себя с Шутом не только потому, что хочет быть похожим на любимого Сэма. Он видит в кукле родственную душу, удобную роль, за которой можно спрятаться. Если в тебе видят дурака, то есть шанс, что не заметят труса, невежду или рохлю. Гораздо позже Гриша понимает, что настоящий Шут не так прост, как кажется.

Очарование сказки разрушает дед главного героя. Рядом с дедом все, что Гриша так искренне любит, кажется нелепым и «каким-то глупым». Но мальчик не осмеливается заступиться даже за лучшего друга Сэма, которого дед безжалостно заклеймил вульгарно-обывательским – «педик»!

Необходимая герою поддержка заключается прежде всего в том, что в родном мире его никто не осуждает за невольное малодушие. Гриша не трус, он просто растерян и подавлен. Это понимает дерзкая Сашок, которая вообще-то рубит сплеча и не

29

стесняется в выражениях. Однако она смогла почувствовать, что в одиночку ее товарищ может не выдержать, сломаться. Значит, ему нужно помочь. Эффектный визит Сашка в Гришину школу раз навсегда пресекает сомнения сверстников в полноценности Гриши. Именно потому, что подросток не встречает осуждающего гласа, он способен расслышать голос собственной совести.

Взрослеющий человек постоянно балансирует на грани кривого зеркала, в котором любое качество искажается до состояния негатива. Дарья Вильке становится на эту грань вместе с читателем, пытаясь вместе с ним разобраться в истинных и ложных ценностях. К примеру, сила. В чем она? В том, чтобы уметь без колебаний ударить, не бояться причинить боль? Именно так считает дед, который «приобщает» внука к миру «настоящих мужчин», заставляя того насильно смотреть сцену жестокого избиения, к счастью, в телевизионной версии. А может быть, подлинная сила проявляется в том, чтобы не побояться пойти собственным путем?

Не странно ли, что настоящие уроки мужества Грише преподает не дед, а именно Сэм? «Педик» Сэм, который в одиночку выступает против троих хулиганов. Который строго судит себя за вынужденный отъезд в более терпимую, но чужую Голландию. Который чувствует ответственность за оставленного Лѐлика. Который, наконец, заставляет Гришу принять первое в жизни мужское (да-да!) решение.

А дальше… Дальше Гриша воплощает в жизнь свою мечту. Не бравируя

лозунгами «сказал-сделал». Наоборот, сомневаясь и боясь ошибиться, рассчитывая и взвешивая каждое действие, чувствуя ответственность за то, что творит. Можно сказать, по-мужски.

С того момента, когда герой решается сделать Шута собственными руками, книга с головой погружает нас в процесс изготовления (точнее, рождения) куклы. «С головой» – почти не метафора. Авторский курсор, который приходит на смену обычному шрифту, создает эффект погружения в глубину. Рождение Шута-куклы, равно как извлечение на свет Божий внутреннего Шута, требует от героя полной самоотдачи, захватывает цели-

30