Москва под ударом

МОСКВА ПОД УДАРОМ

Передавали друг другу:

–В приемный покой!

–Врешь, брат, – в клинику!

–В дом сумасшедший!

Молчало «оно» с очень странным, сказали бы – с ди- ко-лукавым задором; и – даже: с подмигом. Как будто бы всем говорило «оно»:

–Человекам все то – невозможно, а мне «оно» стало возможным.

–Я стал путем, выводящим за грани разбитых миров.

–Стало осью творения нового мира.

–Возможно мне «это»!

–Пусть всякий оставит свой дом, свою жизнь, свое солнце: нет собственности у сознания; я эту собственность – сбросило!

–Свергло царя!

–Стало – «мы»!

Этот взгляд одноокий в окошко кареты подмигивал мимоидущим:

–Я знаю, – не можешь за мною идти: я иду по дороге, которой еще не ходили.

–И ты – отречешься!

–И – ты!

Вот – подъехали: вынули, вывели; и – повели: коридорами, камеры, камеры, камеры; и – номера! Номер семь!

* * *

Но из камеры желтого дома, – из камеры, стены которой обиты мешками, в которой воссело «оно» в своем сером халате, со связанными рукавами, – «оно» станет

261

Андрей БЕЛЫЙ

молньей – с востока на запад: вернется огнем поедающим; некуда будет укрыться от этого дикого взгляда; и некуда будет убрать с глаз долой: стены тюрем – вселенных – падут!

И возникнет все новое.

XXVII

Над многоверхой Москвой неслись тучи.

В ночь дождик прошел; и оплаканный встал тротуар; начиналась людская давильня: и перы, и пихи; везде – людогоны; везде – людовозы.

Москва! Да, – она!

Здесь к абакам принизился четким фисташковым выступом легкий фронтон, треугольником врезанный в синеподтянутый, в холоднооблачный день; здесь литою решеткой, скрещением жезликов, отгородился от улицы дом, здесь же каменный, серо-ореховый дом облеплялся белясой известкою (грушами, яблоками); и – так далее, далее: дом деревянный, с дубово-оливковым колером, весь в полукругах, усевшийся в блеклые зелени садика; церковки: здесь – витоглавая, там – златоглавая; угол; пальметты, гирлянды, дантиклы, бордюр виторогих овенов; вновь отстроенный, восьмиэтажный домина пространство обламывал; там начиналась ватага таких же кофейных, песочных и серых домов: дом за домом – ком комом; и – рыцарь в изваянный пламень дракона разил лезвеем тяжкокаменным – с башни: под облаком.

Над многоверхой Москвой неслись тучи.

262

МОСКВА ПОД УДАРОМ

Ивдруг просочилося солнце сияющим и красно-ка- пельным дождиком; вновь обозначился мокрый булыжник.

Людская давильня.

Сплошной человечник: смешки, подколесина брызжущих шин, таратора пролеток, телег, фур, бамбанящих бочек и смена катимых фигур говорила, казалось, о том же, о чем говорила вчера; но уже было ясно: огромное что-то случилося.

Шляпы, купцы, спекулянты, городовой с пьяным парнем в пролетке, актриса, раздранец, студент, гимназистик, девица с кольдкремами, моська, давимая кем-то, и дворник с метлою, подтрепа, гусар, волочащий кривую и длинную саблю, в рейтузах небесного цвета, – в размой тротуара – толкались не так, как вчера, но с испугом, с томленьем, с вопросом, – по улице мимо угла, от которого вонький, разлогий, кривой переулок показывал линию черных, зеленых и розовых домиков тоже не так, как вчера; с косолета над пером заборов виднелася линия труб из-за виснущих сизей фабричного дыма.

Ивывеска «Белоцерковский-Гусятников. Овощи», то же кричала – не «овощи» вовсе, не «БелоцерковскийГусятников».

Что же?

Игде начинались базар, крик лавчонок и запахи промозглой капусты со скопищем басок, кафтанов, портков и платков – красных, бледно-лимонных, оран- жево-синих и черных – стояло огромное:

– Рррр!

Будто кричали:

– Пора!

263

Андрей БЕЛЫЙ

Но кричали:

– Уррр…

* * *

Быстро, бесшумно летела карета по улицам; не замечали ее; и не сопровождали глазами и вздохами:

–Скорая помощь!

–Везут!

Не до этого было, когда побежали мальчишки с листками и с криками:

– Мобилизация!

Здесь уж подводы сроилися; у интендантства: а там собиралась толпа, потому что пошел баталион: воркотал барабан.

Раздавалось:

– Ура!

Но казалось:

– Пора!

Начинался пожар мировой: где-то молнья ударила.

Кучино, 24 сентября 1926 года.