Лица. Критические статьи о литературе I

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

Умирающий Ипполит клянется «безгрешною Артемидою», что он простил врага, убийцу своего:

Тебя сильней, чем самого себя, За все, за все, родимый мой, жалею! –

говорит он отцу. «Увы! – отвечает тот, – теперь твою любовь я понял!» Это и есть ответ, или по крайней мере один из двух ответов на главный вопрос всей трагедии: «Что такое любовь?» «Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, молитесь за проклинающих вас. Нет больше той любви, как если человек полагает душу свою за друзей своих».

Такого объяснения «Ипполита», конечно, сам Еврипид не предвидел. Оно было бы невозможно, если бы не совершилась последняя, величайшая, уже не человеческая, а божеская трагедия любви на Голгофе. Так же как Ипполит, вся древность погибла, потому что не имела силы «распутать узел роковой», разрешить противоречие Афродиты и Артемиды. Или рождающая, но жестокая Афродита, или милосердная, но бесплодная Артемида.

А между тем оба начала одинаково божественны, потому что одинаково необходимы для бытия мира. Как же их соединить? Ипполит не соединяет их, а только уничтожает одно начало другим; не побеждает реально и действенно, а только мечтательно и легкомысленно отрицает то, чего нельзя отрицать – рождающую силу Афродиты, источник всякого бытия. В этом ребяческом и кощунственном отрицании преступление Ипполита, и за него он гибнет. Предчувствие последнего

41

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

соединения этих двух начал дано в христианстве. Но это именно только смутное предчувствие, только греза, только видение, не достигнутое, не воплощенное. А в нашей плоти, в нашей реальной действительности христианской, как и в языческой, все еще не разрешено это трагическое противоречие, от которого мы погибаем точно так же, как Ипполит, как Бедный Рыцарь, умираем с бесконечною, из века в век звучащею и напрасною мольбою: Lumen Coeli, Sancta Rosa!

Язычник Еврипид каким-то чудом прозрения увидел то, чего и мы, христиане, еще не видим или уже не видим в христианстве. На иконостасах древних русских церквей рядом со святыми, пророками и мучениками изображались эллинские мудрецы и поэты: Гомер, Платон, Аристотель, Софокл и Еврипид. Об этих изображениях сказано в нашем старинном иконописном подлиннике, руководстве к написанию икон: «Эллинские мудрецы отчасти пророчествовали о превышнем Божестве и о Рождестве Христове от Пречистой Девы, хотя они и неверными были, но чистого ради их жития открылся им дар прорицать будущее».

В этих иконописных изображениях «трагик Еврипидий» является со свитком в руках, на котором написано: «Аз чаю Нетленному родитися от девы и воскресити мертвыя».

Подобное сближение языческого мудреца с христианскими святыми нам теперь почти непонятно. Мы более, чем наши предки, гордимся христианством нашим или тем, что мы называем «христианством»; более презираем язычество. Но если бы мы вдумались в то, что есть в этой трагедии Еврипида, то не пришлось ли бы

42

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

нам умерить нашу гордость и признать, что мы, христиане часто только на словах, а на деле язычники или даже просто безбожники, могли бы поучиться у этого древнего язычника христианству?

ПАМЯТИ А. Н. ПЛЕЩЕЕВА

Сегодня служили панихиду в Казанском соборе по скончавшемся Алексее Николаевиче Плещееве.

Когда узнаешь о смерти людей, которые были поче- му-нибудь близки, в первую минуту прежде всякой мысли, прежде скорби испытываешь странное чувство недоумения, какого-то тяжелого и вечного удивления перед смертью, как будто недоверие к ней. Переспрашиваешь и перечитываешь весть, и все не можешь покориться, все надеешься на какую-то невозможную ошибку. Потом привыкаешь медленно, и тогда только возникает в сердце чувство новой пустоты и горечи, и мало-помалу начинаешь понимать значение утраты...

С таким странным и тяжелым недоумением я смотрел на обычную толпу петербургских литераторов, которые в последние годы, все чаще и чаще, собираются на похороны кого-нибудь из братьев. Какая безнадежная грусть и унылая покорность в этой толпе. Вот еще один...

Тихо – все одно кладбище Не пустеет, не молчит.

43

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Зажглись тонкие восковые свечи. Прозвучали торжественные слова панихиды. Холодом веяло от пышного и пустынного храма, от привыкшей к смерти толпы: холодный свет унылого дня падал на гранитные колонны, на тяжелые медные капители, и в этом безнадежном свете, снизу озаренные отблеском похоронных свечей, лица живых казались мертвенно-бледными.

Явидел перед собою кроткое старческое лицо скончавшегося поэта, его грустную и нежную улыбку. Достоевский где-то говорит о необычайно глубоком и трогательном значении, какое русский народ на своем чудном языке придает самому обыденному выражению «милый человек». Это выражение, с особенным народным оттенком, как нельзя более подходит к А. Н. Плещееву. О, какой это был милый, и простой, и добрый человек! Не думайте, что этим я умаляю его значение как поэта. Нет! Но человек и поэт связаны в нем так неразрывно, так неразделимо, что, право, кажется иногда, что жизнь Плещеева – одна из его лучших, высоких поэм. Да, так должны жить люди, безгранично полюбившие поэзию...

Правда, это невеселая жизнь, но что делать? У грустного века должны быть грустные певцы.

Япознакомился с ним лет двадцать тому назад. Помню, я тогда заходил к нему на бедную и тесную квартиру в Троицком переулке, потом на Спасскую. Таким я и буду помнить его всегда, в скромной литературной келье – это милое, задумчивое лицо, за рабочей лампой, над столом, покрытым книгами и бумагами, с пакетами рукописей, присланными провинциальными начинающими поэтами на просмотр, с маленьким стеклянным шкафом, в котором хранились книги с автографами со-

44

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

роковых годов. Вся эта обстановка дышала гостеприимной простотой именно лучших времен. Каждому становилось здесь теплее. Словно приходил не к чужому, а к почитаемому и родному другу. Я никогда не забуду его бессознательной, невольной и тонкой внимательности, его доброты с молодыми писателями. Я никогда не забуду этого мягкого голоса, этих печальных и добрых глаз. Я ничего не знаю прелестнее и благороднее этой детской, в самом высоком смысле слова, очаровательной, истинно-русской простоты в обращении равно со всеми людьми. В нем не было и следа литературного тщеславия, соперничества – наших обычных пороков.

Таким он был до конца дней своих: он был «чистый сердцем», этот кроткий и печальный поэт. Он был похож на свою родину:

Не поймет и не заметит Чуждый взор иноплеменный, Что сквозит и тайно светит В красоте твоей смиренной.

Он познал всю тяжесть, все бесконечное утомление нашей современной жизни. Суровая русская действительность мстит неумолимо тем, кто слишком страстно любит русскую поэзию. Горе не умеющим любить ее практически, умеренной и разделенной любовью, так, чтобы, отдавая свои досуги музам, устраивать помимо них, более или менее выгодно, свои жизненные дела. Горе тем, кого случай не спасает от самого прозаического и уродливого из несчастий – от вечной литературной бедности. Данте говорил, что «горек хлеб чужих

45

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

людей». За три, за четыре года до смерти Плещеев мог сказать по опыту, что в мире нет ничего горше русского литературного хлеба.

Япомню, как иногда в его безнадежно устремленных

всумеречную даль, потупившихся глазах, в его добрых и мягких морщинах выступало унылое выражение бесконечной усталости. То была усталость сорокалетней работы, бескорыстной и бесконечной, которая слишком часто приводит русского писателя к тому, что на краю могилы он не знает, где приклонит свою бездомную голову.

В эти минуты усталости, граничившей с отчаянием, поэт говорил иногда со вздохом: «Только бы мне перед смертью уехать за границу, увидеть солнце и море, подышать вольным воздухом».

Но он уже не смел надеяться... Судьба бывает прихотливой... Надежда исполнилась: он увидел солнце и море. Я помню эту старую русскую, прекрасную голову

всеребристых сединах под блеском южного солнца, на фоне теплого голубого моря. Но, должно быть, было поздно. Ни солнце, ни море не могли его утешить. Жизнь не могла дать отдохновения этому сердцу от своей страшной усталости. Там, в далекой земле, смотря на тихое и глубокое уныние в лице поэта, я невольно вспоминал слова друга Плещеева, Некрасова:

Как ни тепло чужое море, Как ни красна чужая даль, Не ей поправить наше горе, Размыкать русскую печаль.

46

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

Он умер, как жил, печальным и кротким, и до конца сохранил милую чистоту и невинность сердца, которые так очаровательны в старых людях. Он был поэт, это значит, что он не был счастлив на земле. Горькая жизнь! Горькая и благородная жизнь! Такой жизни можно позавидовать больше, чем самому полному счастью.

Он умер на чужбине, но завещал похоронить себя в родной земле. Да, он принадлежит ей.

Здесь, над открытой могилой, не время и не место говорить о его литературном значении. Но те, которые скорбят о падении и порче нашего родного языка, сразу поймут, на что я намекаю, когда скажу, что нельзя достаточно оценить безукоризненную чистоту истинно русского языка в произведениях Плещеева. Он бессознательно и непогрешимо хранил святыню народной речи. Мы, люди иных поколений, все больше утрачивая ее, все меньше ее ценим. От народного склада плещеевского стиха так и веет иногда хорошей благородной стариной. Негромкая и унылая песнь его исходит из той же родной глубины, из которой изливаются и песни его старших, более могущественных братьев. Я, может быть, предпочту каплю этой родниковой воды, «чистой, как слеза», целым бурным и мутным потокам.

Нам, молодым писателям более сложного и страстного века, можно поучиться у Плещеева этой благородной простоте языка.

Так я думал, прислушиваясь к великим словам панихиды. Теперь свечи были потушены, и унылый свет петербургского дня, с его мертвою свинцовою тяжестью, казался еще более зловещим.

47

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Яповторял слова молитв об усопших. Да, этот усталый и наконец успокоившийся брат достоин великого покоя смерти, последнего отдохновения. Не надо тщетных жалоб! Повторим вместе с народом вечные и мудрые слова: «Царствие ему небесное»!

Явспомнил еще раз глубокую невинность этого сердца, предавшегося поэзии с такой беспредельной любовью, вспомнил это лицо простого, доброго и милого русского человека и с почти радостной улыбкой прошептал слова Спасителя: «Блаженны чистые сердцем, что они Бога увидят»!

ИЗ РУССКИХ ИЗДАНИЙ

ДВА КРАЙНИХ МНЕНИЯ О ПУШКИНЕ

Пушкин и его значение в нашей литературе снова служат предметом возобновляющегося у нас от времени до времени «домашнего, старого спора». В статье о книге г. Мережковского «Вечные спутники» в «Вестнике Европы» г. Спасович находит, что г. Мережковский дает чересчур преувеличенную оценку нашему великому поэту, воздвигает ему памятник, «какого еще никто не воздвигал». По мнению г. Мережковского, Пушкин был не столько совершитель, сколько начинатель русского просвещения. Поэт «недовершенных замыслов», который закладывал фундаменты во всех родах поэтического творчества, рубил просеки, мостил дороги и был нечто вроде литературного Петра Великого. «Создатель для своего народа особой, Пушкинской, культуры, он был способен поднять

48

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

русскую поэзию и культуру на мировую высоту. Он – прототип такого русского человека, каким этот человек явится только в будущем, чрез двести лет. К несчастью для России, он преждевременно умер, не создав ни одного главного произведения, которое бы дало полную меру его сил, каковы: „Божественная комедия“, „Фауст“ или „Гамлет“. Он обладает полным, стройным миросозерцанием, всеобъемлющею мыслью. Сделай этот медленно созревающий человек еще один шаг вперед, и он был бы признан тем, чем был в действительности – единственным даже среди величайших мировых поэтов, по крайней мере по выдающейся особенности его поэтического темперамента – по простоте. В этом отношении он едва ли не выше Гёте. Пушкинская Россия не сумела выдвинуть Пушкина на подобающую ему мировую высоту, не отвоевала ему места наряду с Гёте, Шекспиром, Данте и Гомером, места, на которое он имеет право по внутреннему содержанию своей поэзии...». Г. Мережковский полагает, что несчастие Пушкина заключалось в том, что он очутился среди наступившего прибоя демократической мутной волны, среди одичания мысли и вкуса, среди грубого утилитаризма и народнического либерализма. Произошла продолжающаяся везде убыль пушкинского духа в литературе, которой г. Мережковский задумал положить конец своим изображением Пушкина, в виде второго идейного Петра Великого, скачущего вперед на обледеневшей глыбе финского гранита. «Кругом его бушуют волны наводнения, из которых каждая зовет нас назад, к материнскому лону земли, к смирению в Боге, к простоте сердца великого народа-пахаря или в уютную горницу „старосветских помещиков“, к затишью „дворянских гнезд“ или к дико-

49

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

му „обрыву“ над Волгою, к серафической улыбке „идиота„ или к блаженному неделанию Ясной Поляны. Все эти голоса – не что иное, как богохульный крик возмутившейся черни». Возражая не столько против удивительного взгляда г. Мережковского на послепушкинскую литературу, сколько против чрезмерного, по его мнению, возвеличения Пушкина, г. Спасович прежде всего оспаривает значение одного документа, давшего г. Мережковскому основание говорить об убеждениях и симпатиях Пушкина, выразившихся в его устных беседах. Документ этот – известные записки А. О. Смирновой. Г. Спасович приводит ряд анахронизмов и несообразностей, встречающихся в этих записках и подрывающих к ним доверие. Затем он находит, что «в 1826 г. Пушкин был обезоружен и нравственно подавлен оказанным ему, неожидаемым им монаршим великодушием, но вместе с тем он был существенно ограничен в величайшем для него благе в пользовании полной интеллектуальной свободой. Он лишился в значительной части своих крыльев или, лучше сказать, источников своего творчества». Г. Спасович считает лучшими произведениями Пушкина «Цыган», «Онегина» и «Бориса Годунова» – произведения, написанные в Александровскую эпоху. «К Николаевскому периоду принадлежат хотя и артистически превосходные, мастерские, но такие, к которым публика стала постепенно охладевать, не давая себе в том отчета». «Он удалялся в холодную область чистого искусства и приохочивал радоваться и плясать, когда над Россиею простирались исполинским навесом густые ветви дерева „Анчара“... Поэзия есть функция народного творчества в наивысшей степени социальная...

Коль скоро Пушкин способен был только выделять из

50