Лица. Критические статьи о литературе I

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

жертва эта недобровольная: „я другому отдана!“ Нанялся – продался. Оказывается, что мать насильно выдала ее за старца, а старец, женившийся на молоденькой, не желавшей идти за него замуж, именуется в той же речи „честным человеком“. Неизвестно, что представляет собою мать? Вероятно, тоже что-нибудь „всемирное“... Нет ни малейшего сомнения, что девицы, подносившие Достоевскому венок, подносили его не в благодарность за советы посвящать свою жизнь ухаживанию за старыми хрычами, насильно навязанными в мужья... Очевидно, что тут кто-нибудь ошибся».

«Смирение Татьяны – смирение букашки, проткнутой булавкой и до конца жизни безропотно шевелящей лапками».

Пред лицом старого порядка, «старого хрыча», которому на съедение отдана, как Татьяна, вся Россия, – «смирись, гордый человек!» – есть проповедь полнейшего мертвения, тупого, подневольного, грубого жертвоприношения.

Если это было несомненным во дни Достоевского, то еще несомненнее сейчас, во дни Булгакова, когда гнусность старого хрыча обнажилась окончательно.

«Всечеловеческое всезаячъе, определяет Успенский. – Помаленьку да полегоньку, с кочки на кочку, прыг да прыг, всезаяц мало-помалу допрыгивает до непроходимой дебри, в которой не видать уж и заячьего хвоста».

Не заячий ли путь указывают «Вехи»? Не заячий ли хвост мелькает у «самого обыкновенного господина, даже с добрым лицом» – Булгакова?

151

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Да, никто не говорил о Достоевском с такою правдою, как Успенский. А ведь это и есть правда Иваныча. И что мог бы возразить на нее не только Булгаков, но и сам Достоевский? Во всяком случае, слишком ясно, что «тут кто-нибудь ошибся».

В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам.

Кто же этот бес?

«У Глеба-то царство огромное!» – говаривал больной Успенский.

«На похоронах его собралась многотысячная толпа русских интеллигентов, – рассказывает очевидец. – Лица изможденные, бледные, мужчины и женщины без цвета лица и без возраста, точно особая какая-то нация... Все – неблагонадежные». Все гонимые, мученики – царство не от мира сего, «Глебово царство». «Все одинаково в черном» – чернецы, монахи, подвижники, «святые Глебы». Но святые могут вдруг обернуться «разбойниками» и хулиганами, экспроприаторами и провокаторами, «бешеными свиньями».

«Они (бесы) просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну».

Бездна – христианская бесплотность, интеллигентская отвлеченность.

«Он (Иисус) позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло».

Если Иванычи – свиньи, то Глебы – те бесы, которые вошли в свиней. Бездушная плотяность – свинство Иваныча; бесплотная духовность – святость Глеба.

152

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

Не только русский народ, но и русская интеллигенция – вся Россия – страна православия, христианства подвижнического, монашеского, по преимуществу христианства, отделяющего дух от плоти, Глеба от Иваныча. Вот почему здесь, как нигде, расцвели святые Глебовы лилии на свином навозе Иваныча: Иваныч должен смердеть, чтобы благоухал Глеб.

И это не прекратится, пока русский народ и русская интеллигенция вся Россия не поймет, что божеская правда Глеба без человеческой правды Иваныча есть бесовская ложь и что разделять эти две правды значит утверждать эту ложь.

IX

«Власть земли» – вот к чему сходились не только все писания, но и все переживания Успенского первой здоровой половины жизни его, когда он был или казался «равнодушным к религиозным вопросам» – к власти неба.

«Земля, – говорит он, – о власти которой над народом идет речь, есть не какая-нибудь отвлеченная, иносказательная земля, а именно та самая, которую вы принесли с улицы на своих калошах, которая лежит в горшках ваших цветов, черная, сырая, словом, самая обыкновенная земля». Могущество этой «персти», «праха» с глубочайшей силой и простотой указано еще в стариннейшей былине о Святогоре-богатыре. В сущности, это даже и не былина, а загадка, но загадка, в которой таится вся сущность народной жизни.

Святогор-богатырь выехал в чисто поле гулять. Выехал он просто так, без всякой задней мысли, прогуляться, поразмять кости, силой с кем-нибудь помериться.

153

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

По моей ли по силе богатырской, Ка-б державу мне найти, всю землю поднял бы.

Никакой, однако, «державы» на пути не встретилось, а встретился ему прохожий мужичок с сумочкой за плечами.

Едет Святогор рысью, а прохожий все идет передом. Во всю прыть не может Святогор догнать прохожего. Закричал тут Святогор да громким голосом: «Гой, прохожий человек, подожди немножечко, не могу догнать тебя я на добром коне.

Прохожий остановился, снял из-за плеч сумочку и сложил ее на землю.

Наезжает Святогор на эту сумочку; своей плеточкой он сумочку пощупывал: как урослая, та сумочка не тронется. Святогор перстом ее с коня потрагивал: не сворохнется та сумка, не шевельнется. Святогор хватал ее с коня, потягивал: как урослая, та сумка не поднимется. Слез с коня тут Святогор, взялся за сумочку; он приладился, взял руками обеими, во всю силу богатырскую понатужился, от натуги по белу лицу ала кровь пошла, а поднял суму от земли только на волос, по колена же сам он в мать сыру землю угряз. Взговорит ли Святогор тут громким голосом:

–Ты скажи же мне, прохожий, правду-истину, а и что, скажи ты, в сумочке накладено?»

Взговорит ему прохожий да на те слова: «Тяга в сумочке от матери сырой земли.

–А ты сам кто есть? Как звать тебя по имени?

–Я Микула есть мужик, я Селянинович, я Микула – меня любит мать сыра земля».

154

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

«Тяга и власть земли, – заключает Успенский, – до того огромны, что у богатыря кровь алая выступила на лице, когда он попытался поколебать их на волос, а между тем эту тягу и власть народ несет легко, как пустую сумочку, все это так именно и есть до сего дня».

Успенский разгадывает одну половину загадки – о Микуле Селяниновиче; другую – о Святогоре оставляет неразгаданной, проходит мимо нее, как будто не задумавшись. А между тем вся тайна не в одной из половин, а в соотношении обеих.

Мы знаем, что такое Микула. Что же такое Святогор? «Святогор – богатырь на Святых Горах», – говорит

былина. А Святые Горы – не на Руси.

«Мне не придано тут ездить на святую Русь», говорит он сам о себе.

«Впоследствии нарушил он этот завет, – замечает Киреевский (Русск. Песни, I, 229), – сдвинулся со Святых Гор и через Крым (крещение св. Владимира в Херсонесе Таврическом), т.е. вообще через южные пределы Руси, въехал в Киевскую землю, по которой и разъезжал, пока не нашел себе здесь гибель» – именно в борьбе с исконным русским богатырем Микулою.

Святыми Горами назывался впоследствии Афон, первоисточник подвижнического христианства.

Святогоров родитель – древний батюшка...

Престарелый дедушка, древний да темный.

Не старец ли в темных одеждах – чернец, монах афонский, или фиваидский подвижник?

155

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Если так, то Святогор не что иное, как христианство до крещения Руси, христианство, созерцаемое сквозь первобытную языческую правду Микулы Селяниновича, власть неба, созерцаемая сквозь власть земли. И в состязании этих двух богатырей отразилось колебание народной стихии между двумя правдами, двумя «тягами» – новою тягою неба и древнею тягою земли.

Правды о земле не знает Святогор, потому что не любит землю: начало его неземное, горнее, попирающее землю, как перст и прах. За то и земля не любит его, не держит, не носит:

Видишь, какой я урод, Меня и земля не держит.

В этом главная противоположность его Микуле, которого «любит мать сыра земля».

Святогорова сила необъятная, но нереальная, отвлеченная, почти хочется сказать, интеллигентская:

Ка-б державу мне найти, всю землю поднял бы.

Адошло до дела – и осрамился. Как будто у Микулы

кСвято-гору та вечная усмешка, с которою мужик смотрит на барина: хорошо поёшь, где-то сядешь.

После крещения Руси Святогор уже Свят-Егор, св. Георгий, победитель и просветитель языческой тьмы, тот народный интеллигент, который вводит в народ христианство, по определению Успенского.

Но и христианский подвижник мог бы сказать о себе:

156

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

Видишь, какой я урод, Меня и земля не держит.

Ив христианском подвижничестве святое значит неземное, горнее, попирающее землю, как перст и прах.

Христианский святой урод сделался юродом – Юродивым Парамоном, Святым Глебом.

Ивечное состязание Святогора с Микулою повторяется в состязании Глеба с Иванычем.

Кажется, сам Успенский предчувствовал, что эта его личная трагедия, трагедия русского интеллигента по преимуществу, имеет значение и всенародное, и всемирное.

X

В очерке «Выпрямила!» Венера Милосская напоминает ему деревенскую бабу, которую видел он однажды, во время сенокоса.

«Вся она с подобранной юбкой, голыми ногами, красным повойником на маковке, с граблями в руках, которыми перебирала сухое сено, была так легка, изящна, так жила, а не работала, жила в полной гармонии с природой, с солнцем, ветерком, с этим сеном, со всем ландшафтом, с которыми были слиты и ее тело, и ее душа, что я долго-долго смотрел на нее, думал и чувствовал одно: „как хорошо!“»

Оказывается, что и у Венеры Милосской – «право, сказать совестно – почти мужицкие завитки волос по углам лба».

Почти мужицкие – почти Микулины. Божественная «баба» Венера, Великая матерь Сущего – та самая «мать

157

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

сыра земля», которая любит Микулу и «держит», «носит его», как свое любимое дитятко. Она-то и «выпрямила», вылечила чужое больное дитя, русского интеллигента от монашеской согбенности, от Парамонова, Глебова уродства, юродства, от христианского раздвоения на душу и тело: душа и тело у «бабы» Венеры «слиты в полной гармонии», как небо и земля на горизонте.

Былину о Микуле называет Успенский «загадкою»; и Венера для него – «каменная загадка». Обе об одном – о власти, о тяге земли. Тягу эту несет Венера с такою же легкостью, как Микула. Оба они подвинули (иное, не христианское, но, может быть, Христово подвижничество), подняли землю любовью к земле.

Любовь к земле – вот не свиное, а святое в Иваныче, ибо, разумеется, не Глеб, а Иваныч увидел власть земли в Микуле, красоту земли в Венере.

Глебу, во время сумасшествия, казалось, что земля его не держит, «он делается легкий и скоро полетит». «Свою способность летать он намерен был пустить на благо всего человечества: видимо для всех подымется на воздух и облетит вокруг земного шара и на земле наступит царствие Божие».

Ка-б державу мне найти, всю землю поднял бы.

Но если и полетит «святой Глеб», то вместе со «свиньей Иванычем»; вернее, впрочем, не полетит вовсе, а угрузнет в землю:

Тяги-то земли он нашел, А Бог его и попутал за похвальбу.

158

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

Это – похвальба всего подвижнического христианства, которое, не любя землю, не зная правды о земле, хочет поднять тягу земли. А когда подымет ее «только на волос»,

Тут ему и кончание.

Кончание, конец христианства – не разрушение, а исполнение истины Христовой; конец христианства – начало того, что за ним. Власть земля Божия – царство Божие на земле, как на небе. Да будет воля Твоя, царство Твое и на земле, как на небе. Вот конец, предел, к которому христианство вечно стремится. И божественная подлинность его заключается именно в том, что хотя не досягает оно этого предела, все же стремится к нему; хотя не может, все же хочет поднять землю к небу. И нехотя хочет, и, отталкиваясь от земли, угрузает в нее.

Вот почему нет иного пути ко Христу Грядущему, кроме Христа Пришедшего, кроме христианства вселенского.

Но не вселенское, а лишь восточное, православное монашеское христианство у Глеба, лишь одна половина молитвы Господней: да будет царство Твое на небе; надо, чтобы Иваныч соединил с ней другую: да будет царство Твое и на земле, как на небе. Только тогда исполнится полнота христианства вселенского – Христа Пришедшего и Грядущего.

XI

Возможность этого соединения предчувствует Успенский не только в русском народе, но и в русской интеллигенции; не только деревенскую бабу, но и «девушку строгого, почти монашеского типа, революционную подвижницу» напоминает ему Венера Милосская.

159

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

«Глубокая печаль, печаль не о своем горе, которая была начертана на этом лице, на каждом ее малейшем движении, была так гармонически слита с ее личною, собственною печалью, до такой степени эти две печали, сливаясь, делали ее одну, не давая ни малейшей возможности проникнуть в ее душу, в ее сердце, в ее мысль, даже в сон ее чему-нибудь такому, что могло бы нарушить гармонию самопожертвования, которую она олицетворяла, что, при одном взгляде на нее, всякое страдание теряло свои пугающие стороны, делалось простым, легким, успокаивающим и вместо слов: «как страшно!» заставляло сказать: „как хорошо!“»

Вбабе – гармония самоутверждения, предел плоти.

Винтеллигентной подвижнице гармония самопожертвования, предел духа.

Мать сыра земля – Всех Скорбящих Матерь. Эти два материнства сливаются в одно, как небо и земля на горизонте: да будет воля Твоя – царство Твое – и на земле, как на небе.

Врусской интеллигенции, как и в русском народе, правда Глеба может соединиться с правдой Иваныча.

«Ах, хороший был человек! – говорил Починковской пожилой крестьянин. – Со всякой бедой пойти к нему – лучше не надо... Уж так нам его жалко было!.. Кажется, лучше самому помереть, нежель его потерять. Вот как пред истинным Богом!»

Народ видит в безбожном интеллигенте христианского подвижника, в свинье Иваныче – святого Миколу Угодника.

«Народная легенда о Николае и Касьяне, – говорит Успенский, – как нельзя лучше рисует этот тип народного

160