Лица. Критические статьи о литературе I

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

народу, в чьей земле будет жить Эдип или будут покоиться его кости. Креон, желающий овладеть Фивами и воспользоваться милостью богов, обещанной оракулом, приходит к Эдипу во время отсутствия Тесея и пытается силою увлечь изгнанника обратно в Фивы. Но Тесей, вернувшись, принуждает Креона удалиться. Тогда к Эдипу приступает с мольбами его сын Полиник. Между ним и братом Этеоклом возгорелась непримиримая ненависть из-за обладания Фивами. Полиник, покинувший родину и объявивший своим тестем аргосского царя, Адраста, ведет на Фивы семь союзных вождей во главе семи отрядов. Он умоляет отца присоединиться к ним, зная, что победа, согласно с предсказанием оракула, должна принадлежать тому из двух враждебных войск, на чьей стороне будет Эдип, живой или мертвый. Отец отвергает его мольбы, и Полиник убегает в решимости или погибнуть, или умертвить Этеокла и овладеть Фивами. Эдип уходит в глубину заповедной рощи и умирает, примиренный с богами.

В «Антигоне», последней части трилогии, изображается гибель самоотверженной дочери Эдипа. Семь вождей, осаждавших Фивы, потерпели поражение. Этеокл и Полиник пали оба, умертвив друг друга в единоборстве. Креон овладел престолом и объявил народу, что труп Полиника, врага отечества, будет предан позору и лишен погребения; того же, кто дерзнет нарушить волю царя, ожидает смертная казнь. С этого момента и начинается действие в последней части трилогии, открывающейся сценою между двумя сестрами, дочерьми Эдипа, Антигоною и Исменою. Антигона сообщает сестре повеление нового правителя Фив, Креона.

31

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

О НОВОМ ЗНАЧЕНИИ ДРЕВНЕЙ ТРАГЕДИИ

Вступительное слово к представлению «Ипполита»

У древних греков театр был храмом; действие, происходившее на сцене, трагедия, была священнодействием, богослужением. И в средние века мистерии, из которых вышел новый театр, совершались иногда в церквах, были тоже почти богослужением.

Много храмов осквернено с тех пор; но, кажется, ни один из них в такой мере, как этот; ни на одном из них не оправдалось до такой степени слово пророка, как на храме бога Диониса: мерзость запустения на месте святом. Театр сделался местом наиболее противоположным храму, чуждым всякой святости, местом самых плоских и пошлых развлечений толпы, почти кощунственных, ибо кощунствен жрец, превращаясь в забавника.

Пятьдесят лет назад, с этой же самой Александрийской сцены, величайший творец русского театра Гоголь в развязке «Ревизора» сказал устами Первого Актера: «Соотечественники! Не пустой я какой-нибудь скоморох, созданный для потехи пустых людей, но честный чиновник великого Божьего государства... Дружно докажем свету, что в Русской земле все от мала до велика стремится служить Тому же, Кому все должно служить на земле, несется туда же кверху, к Верховной Красоте». Гоголь хотел, чтобы театр вернулся к своему первому истинному призванию, чтобы и в современном театре, также как в средневековых мистериях и древнегрече-

32

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

ской трагедии, происходило некоторое «священное действие», некоторое «таинство», служение Богу.

Сегодня делается первый, может быть, еще слабый, но во всяком случае знаменательный опыт восстановить это первоначальное религиозное значение театра.

Но что это, скажи, Что смертные любовью называют? –

этот вопрос Федры есть главный вопрос всей трагедии, поднятый Еврипидом впервые именно здесь, в «Ипполите», не только в художественном, нравственном, но и в религиозном значении: что такое любовь, как явление человеческого и божеского мира?

Слово «любовь» на русском и на всех новых европейских языках имеет двойное значение: первый смысл – древний, языческий; любовь – страсть, плотское вожделение, Эрос, тяготение пола к полу. Второй смысл уже новый, христианский: любовь – милосердие, сострадание, всепрощение, любовь девственная, противоположная, или кажущаяся противоположною страсти. Первая любовь, страстная и жестокая, воплощена в одном из двух главных, реально и мистически действующих лиц трагедии – в лице богини Афродиты; вторая, девственная и милосердная – в Артемиде. Борьба этих двух божественных начал мира, жестокого и милосердного, сладострастного и целомудренного, отражается в человеческой борьбе Ипполита и Федры. Между Афродитою и Артемидою, между этими двумя противоположными божествами, происходит вся человеческая трагедия.

33

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Афродита – мать сущего, источник всякого бытия:

Она царит повсюду –

Ив небесах, и в глубине морей,

Исемена любви в природе сеет: От них, дитя, произошли мы все.

Но все, что рождается, должно умереть: в самом рождении есть уже семя смерти, тления; в страсти есть начало страданий и жестокости. Сила Афродиты не только творческая, но и разрушительная:

Не являйся мне, Эрос, Разрушающей силой, Беспощадным врагом!

Афродита «губит все своим дыханьем». Эрос –

...все уничтожая, К людям с муками и смертью,

Торжествующий, грядет.

Ипполит и Федра, оба называют Афродиту «жестокою», «злою» богинею.

Федра – почти слепое орудие этой злой любви. «Моя любовь чиста», говорит она. Но когда Ипполит отвергает ее, она вдруг чувствует свой позор и, чтобы избавиться от него, убивает себя и губит клеветою невинного Ипполита. Федра, «лучшая из женщин», становится не только преступною, но и низкою. Любовь превращается в ненависть, в жажду смерти, разрушения:

34

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

Но смерть моя погубит и другого. Я научу его не презирать Чужой беды, и гордого заставлю

Моей любви мученья разделить!

Ипполит возмущается этой жестокостью Афродиты. Самая сущность плотской любви кажется ему нечистою, позорною и оскверняющею:

Я сердцем чист и целомудрен: чтить Таких богов могу лишь издалека.

У Ипполита, по выражению Достоевского об Алеше Карамазове – «исступленная стыдливость»:

Я сохранил доныне чистым тело От женских ласк и только иногда Слыхал о них и видел на картинах,

Но не любил ни слушать, ни смотреть, Имея душу девственную.

Презирая ласки жен и дев земных, он любил неземную деву, Артемиду. Он ее таинственный любовник и жрец, вечный жених этой «невесты неневестной». Его любовь – его молитва:

О, если бы у ног твоих, любя, Окончить мог я жизнь мою, –

говорит он в самом начале трагедии, и в конце ее, в кровавой развязке, его желание исполняется: Ипполит

35

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

действительно умирает у ног Артемиды, и она, склоняясь над ним, принимает его последний вздох, последний взор, с бесконечной нежностью.

Ты здесь!.. Тебя почувствовал я в муках. О, веянье благоуханных уст!..

Мне легче... Здесь, со мной моя богиня!

Они соединяются, девственный любовник с девственной возлюбленной, в браке безбрачном, в смерти.

В этой трагедии Еврипида точно так же, как в религиозных откровениях Пифагора и Орфея, в диалогах Платона о неземной любви, чуть брезжит в темной глубине язычества первый луч того нового христианского света, который впоследствии сквозь отходящие мглы и сумерки средних веков загорится утренней зарею Возрождения в песнях трубадуров, в любви рыцарей, в любви Данте к Беатриче, Франциска Ассизского к Небесной Даме:

Он имел одно виденье, Непостижное уму,

Иглубоко впечатленье В сердце врезалось ему.

С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел

Идо гроба ни с одною Молвить слова не хотел. Полон чистою любовью, Верен сладостной мечте, A. M. D. своею кровью Начертал он на щите.

36

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

A. M. D. значит Alma Mater Dei. Ипполит, омраченный тенью и скорбью средних веков – это и есть «Бедный Рыцарь». Ипполит ведь тоже одинокий, непонятый толпою, мечтатель, «несчастный», «бедный рыцарь» своей богини; тоже мученик; тоже кровью своею запечатлел он союз с A. M. D., с небесною Девою. И осиянный светом ее, обвеянный благоуханием уст ее, умирающий Ипполит мог бы воскликнуть, подобно бедному рыцарю: Lumen Coeli, Sancta Rosa! – Свет Небесный, Святая Роза!

Ипполит – ученик Орфея. Мы знаем, что первые христиане в римских катакомбах изображали под видом Орфея Христа. Ипполит отрекается от мирских сует, от власти; живет вдали от шума и толпы, в кругу «немногих избранных друзей», почти отшельником, в тишине, в уединении, преданный чтению, молитве, труду и созерцанию. Он постник: «довольствуется растительною пищею, бескровною». Сам Еврипид устами хора и Артемиды называет его не только «героем», «мужем великим», но и «святым»:

И на главу святую Обрушил бог проклятие свое.

Святой, отшельник, постник, девственник, жених небесной Девы и, наконец, мученик целомудрия, прощающий и любящий врага своего, убийцу – разве это не почти совершенный образ христианина до христианства?

Мы, люди новых веков, поняли одну лишь сторону язычества. Торжество дневных солнечных богов Афродиты, Аполлона заслонило от нас священные таинства ночных, подземных, родственных древним титанам,

37

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Артемиды, Деметры Елевзинской и Вакха-Диониса. Но теперь, когда блестящая и холодная, как мрамор, оболочка классицизма римского, еще более холодных французских подражаний XVII и XVIII века и уже окончательно обледнелого и обесдушевленного казенного русского классицизма спадает с эллинской древности, нам открывается снова ее живое и родное сердце. Из-за явного и лучезарного лица Аполлона выступает загадочное и темное, как звездная ночь, лицо Диониса, воскресающего бога трагедии.

Первое представление «Ипполита» в Афинах не имело успеха: даже избранная афинская толпа не поняла этой слишком новой и смелой трагедии. Аристофан признал Еврипида вместе с его учителем Сократом главным виновником упадка, вырождения Афин – того, что мы теперь называем «декадентством». И в наши дни Ницше, сам декадент, повторил беспощадный приговор Аристофана над Сократом и Еврипидом, признал в них главных виновников афинского «упадка», величайших «декадентов» древнего мира.

Трагический вопрос, поставленный в «Ипполите», нам, русским, особенно близок потому, что и в нашей русской литературе, наиболее новой, вещей из всех европейских литератур, с небывалою силою поднят этот же самый вопрос. Бесстрашнее, чем кто-либо, сопоставил Достоевский языческую злую любовь, жестокое сладострастие с целомудренной и милосердною любовью христианскою, или, как сам он выражался, «идеал Мадонны с идеалом Содомским». Все главные его герои – или сладострастники, или девственники. Один из них, мудрец для самого Достоевского, «идиот» для толпы, князь Мыш-

38

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

кин говорит о себе почти словами Ипполита: «Я ведь совсем женщин не знаю». И Достоевский определяет его теми же стихами Пушкина о «Бедном Рыцаре», которые, мы сейчас видели, так подходят к Ипполиту:

Он имел одно виденье, Непостижное уму,

. . .

С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел.

И Алеша Карамазов, ученик старца Зосимы, христианского Орфея, который укрощает свирепых зверей тихими песнями и чарами своей любви, и Алеша, как Ипполит, «имеет душу девственную», «не знает женщин». И у Алеши, как у древнего любовника Артемиды, «исступленная стыдливость».

В последних произведениях Л. Толстого – тот же бунт против жестокой Афродиты. Новые герои его – тоже постники, вегетарианцы, которые, подобно Ипполиту, «довольствуются растительною бескровною пищею»; тоже преданы, вдали от толпы, одинокому созерцанию и телесным упражнениям, если не охоте, то земледелию; и они могли бы сказать с такою же девственною и детскою брезгливостью, как Ипполит:

...служить не буду я богам, Которых чтут во мраке ночи, тайно.

Это ведь и значит, как утверждают Позднышев, герой «Крейцеровой сонаты», и Нехлюдов: «Во всякой половой

39

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

любви есть что-то унижающее человеческое достоинство; что-то стыдное, мерзкое, свиное». Наши новые Ипполиты только несколько грубее и циничнее выражаются, чем древние; но сущность та же. И пока они бунтуют против злой похоти и рассуждают о прекращении рода человеческого и о том, как бы обойтись миру без женщин, Афродита, «которой преодолеть нельзя», торжествует точно так же, как во времена Федры и Медеи, в убивающей себя Анне Карениной, в рождающей Китти:

Губит все своим дыханьем, А потом, золотокудрая, Улетает, как пчела.

Так, несмотря на неизмеримое расстояние, отделяющее древний мир от нового, оба они идут к одной и той же цели. Самое древнее – ново, самое дальнее – близко. Первое представление «Ипполита» в Афинах в театре Диониса в четвертый год LXXXVII Олимпиады, год смерти Перикла, от первого в Европе возобновления этой трагедии, именно здесь, в сегодняшний вечер на Александрийской сцене, отделяют 2331 год и какие бездны истории, какие громады мировых событий! Ведь все христианство легло между этими двумя представлениями, тогдашним афинским и сегодняшним петербургским. А между тем – такова сила религиозной мысли – трагедия эта более живая, более современная, новая, отвечающая на самые жгучие злобы дня, на самые тайные томления и недоумения нашего духа, чем великое множество пьес, которые написаны вчера и сегодня, ибо вечное всегда новее, чем сегодняшнее.

40