Лица. Критические статьи о литературе I

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

«На суд пришел я в мир, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы».

V

«Встретил сегодня на улице Михайловского и не поклонился ему. Это его, очевидно, поразило. Так и надо», – пишет Успенский жене.

Это первый бунт Глеба, первый вызов Иванычу.

То «здоровое состояние», в котором он был «совершенно равнодушен к религиозным вопросам – просто не останавливался на этих предметах», и есть именно состояние Иваныча.

Иваныч довел Глеба до сумасшествия, Каин убил Авеля. Но и Глеб у Иваныча в долгу не остался: объявил его «просто свиньею», лакеем Смердяковым, провокато-

ром Азефом, Грядущим Хамом.

Можно сказать, что вся великая русская литература – Гоголь, Достоевский, Л. Толстой и мы, грешные, малые дети великих отцов, – вся русская литература только и делала, что истребляла Иваныча: обрушилась на него своею тяжестью и задавила, затоптала.

И не только русская литература, но и русская действительность: неудача революции превратила Иванычей в стадо бешеных свиней, которое бросилось с крутизны в озеро.

Что же делает Булгаков, что делают «Вехи»?

Я имею право об этом спросить, больше чем ктолибо. Мне ли не знать, что Иваныч «хам»? Я ли не боролся с ним еще в те времена, когда Булгаков не умел отличить правой руки от левой, Глеба от Иваныча?

141

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Во всяком случае, следует помнить, что если одна половина русской литературы уничтожает Иваныча, то другая, с таким же успехом, уничтожает Глеба: для Михайловских, Салтыковых, Некрасовых – для всех Иванычей – Глеб не столько святой, сколько святоша – крепостник, мракобес, черносотенец, тоже «хам», тоже «лакей Смердяков», хотя и в обратном смысле.

Спрашивается: нет ли и в этой другой половине хоть капельки правды? Не солоно ли приходится нам и от «Глебов, ангелов Господних», в виде Победоносцевых и Антониев Волынских?

На чьей же стороне полная правда?

Для того чтобы увидеть не только правду, но и ложь Глеба, не только ложь, но и правду Иваныча, надо быть ни тем, ни другим, ни полуангелом, ни полусвиньей, а цельным человеком, преодолевшим недуг раздвоения, человеком будущей «народной интеллигенции», будущего христианского просвещения.

Иванычи – «свиньи», и «бесы» вошли в «свиней». Но откуда же «бесы»?

А вот откуда.

VI

«Как только начинаю себя помнить, чувство какой-то виновности, какого-то тяжелого преступления уже тяготеет надо мной. В церкви я был виноват перед всеми этими угодниками, образами, паникадилами. В школе я был виноват перед всеми, начиная со сторожа – куда! – с вешалки, на которой вешал свою шинель; на улице каждая собака (мне казалось) так только и ждала моего появле-

142

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

ния, чтоб меня если не совсем съесть, то уж непременно укусить. Мальчишки, пускавшие змеи, казались мне отверженными Богом, одержанными злым духом, порождением дьявола – так казалась громадна их дерзость: как не бояться будочника, который только и смотрит, чтобы схватить тебя и утащить неизвестно куда?»

Надо постоянно бояться – это корень жизненной правды. Вечное беспокойство о «виновности» самого существования на свете пропитало все взаимные отношения, все общественные связи, все мысли, все дни и ночи, все месяцы и годы... Как будто камень этого сознания лежал у всех на душе. С этим камнем молились Богу, привозя в дом чудотворную икону; с этим камнем родили детей и хоронили их... Уверенности, что человек имеет право жить, не было ни у кого – напротив, именно эта-то уверенность и была умерщвлена... «Пропадешь! – носилось надо всеми. Пропадешь, если посмеешь чего-нибудь захотеть сам, если сам что-нибудь позволишь себе». «Пропадешь!» – кричали небо и земля, воздух и вода, люди и звери... И все ежилось и бежало в первую попавшуюся нору.

«И вдруг является Парамон».

Откуда и с чем?

Успенскому кажется, будто с Парамоном явилось «нечто совсем постороннее», чуждое страху. Вот главная религиозная ошибка Успенского, религиозная ложь Глеба.

На самом деле не чуждое страху, а сам этот страх явился в лице Парамона. Страх жизни, страх мира, страх плоти. Не облегчает Парамон «виновность самого существования на свете», не оправдывает, а осуждает

143

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

вечным судом, расширяет ее до беспредельности космической – до первородного греха как неискупимого проклятия мира.

«Глубокая любовь к Богу и ко всей твари?» – Нет, любовь к Богу – нелюбовь к твари, нелюбовь к миру. – «Не любите мира, ни того, что в мире. Весь мир лежит во зле». Это затвердил он, это одно из всего христианства, не поняв отличия мира преходящего, «мира сего» как явления, от мира вечного, Божьего, как сущности. Бог есть отрицание мира, дух – отрицание плоти, небо – отрицание земли – такова метафизическая сущность Парамона.

Религиозная ошибка Успенского, религиозная ложь Глеба, будто бы с Парамоном «можно дойти до сознания прав живого человека на земле». Девятнадцать веков человечество шло с Парамонами, Иоаннами Лествичниками, Серафимами Саровскими и не дошло до этого сознания, до «уверенности, что человек имеет право жить», «напротив, именно эта-то уверенность и была умерщвлена».

Правды о земле нет у Парамона, а есть только правда о небе. Распадение мира на два непримиримые начала – небесное и земное – такова опять-таки метафизическая сущность Парамона и всего подвижнического христианства.

Дух есть Бог, плоть есть бес – это нигде в христианстве не сказано, но молча показано, сделано; это не явная цель, а тайный уклон пути, не откуда, а куда все идет, все течет, как река по руслу.

Оживить дух значит умертвить плоть. Парамон это и делает. «Душу он спасал умерщвлением плоти, основанным на физическом самоистязании. Любил жечь на огне

144

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

пальцы свои, ставить подошву на уголь, да, кроме того, обещал загнать под кожу гвозди железные». Это и делает Глеб: в Колмовской больнице Успенский «разбил себе камнем голову, перерезывал себе горло, огнем жег себя» (дневник врача). «Он ненавидел в себе это терзавшее его, никому не нужное тело» (Воспом. Починковской). Ненужность тела, бестелесность и есть «духовность», «святость». Глебово безумие – Парамонова святость, и в сознании всего подвижнического христианства нет грани, которая отделила бы это безумие от этой святости.

Плоть – тлен; смрад плоти – смрад тлена. «Александра Васильевна, взяв из ящика пузырек с

духами, торопливо вытерла себе руки.

– У Глеба Ивановича галлюцинация обоняния, – шепотом пояснила она, – ему кажется, что везде дурно пахнет».

Можно сказать, что все монашеское христианство подвержено этой «галлюцинации» обоняния: тщетно натирается духами грешная плоть, – святому Глебу «везде дурно пахнет».

Тут метафизика становится физикой, откровение – ощущением. Вот почему так трудно с этим спорить: ничего не поделаешь, если и фиалки пахнут трупом.

VII

«Вообще со мной ужасно худо, необычайно худо. Гибель висит надо мной. Погиб я, пропал навсегда».

«Пропадешь!» – крик панического ужаса, который слышался ему в детстве, когда вдруг явился Парамон, опять прозвучал в конце жизни, когда вдруг явился Глеб.

145

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Чувство «тяжелого преступления», неискупимой виновности «самого существования на свете», гиперболическое чувство «первородного греха» – вечную опасность христианства, бессознательный уклон его к буддизму – нельзя лучше выразить, чем это сделал Успенский. Чувство это – Глебова правда – на время заглохло, заслонилось правдой Иваныча; но с торжеством Глеба опять возникает со страшною силою.

Больному Успенскому кажется, что он «совершает чудовищные преступления – убивает своих детей, переотравил их всех стрихнином». Под некоторыми записками он так и подписывался: Разбойник.

Галлюцинация совести, соответствующая галлюцинации обоняния: подобно всей плоти мира, и человеческая совесть «дурно пахнет», ноет, как гнилой зуб.

В Парамоновом юродстве начало этого гниения, душевного разложения, душевного расстройства. Религиозное чувство бездонно глубоко, а в сознании, замечает Успенский, – «ничего, кроме чепухи».

Однажды на юбилейном обеде Скабичевского Глеб увидел вдруг сквозь потолок звезды и ангелов. Тут Глебова святая чепуха соблазнительнее, чем безбожное свинство Иваныча.

«Александра Васильевна просила не звонить, а повертеть ручкою замка, так как звонки напоминали беспрестанно являющуюся с обысками полицию и раздражали Глеба Ивановича, – рассказывает Починковская. – Он провел меня к себе в комнату, маленькую и темную, с окнами в слепую стену, как он выразился, „черт знает куда“.

– Смысл жизни потерян, сказала я.

146

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

– Никакого нет смысла! – повторил он за мной. – Какой тут может быть смысл, когда ежеминутно приходится ожидать вот-вот, сию минуту, ни с того ни с сего, придут и начнут шарить в столе?.. А это жизнь теперь каждого русского литератора...

...Мы промолчали, сидя рядом, что-то около часа. Вокруг была полная и какая-то зловещая тишина... все погружалось в молчание, как в могилу».

Что тут все дело в полиции, кажется, верит Починковская вместе с Успенским. Но ведь вот недаром же добавляет она: «От этого свидания у меня осталось впечатление какого-то застенка, где не было ни света, ни воздуха, ни стремления выйти на волю. Замуравил себя человек добровольно и сидит в испуганном ожидании: вот-вот придут...»

«Как только начинаю себя помнить, чувство какогото тяжкого преступления тяготеет надо мной. – Пропадешь! – кричали небо и земля, воздух и вода, люди и звери. И все ежилось и бежало от беды в первую попавшуюся нору».

Русский подвижник бежит в пещеру, в затвор; русский интеллигент – в «подполье», в маленькую, темную комнату с окнами, «черт знает куда». Оба «замуровали себя добровольно и сидят в испуганном ожидании», – один жандармов, другой – дьяволов. Интеллигентское «подполье» – тот же древний «Таноб, темница кающихся», о которой повествует Иоанн Лествичник. «Бегуны» и «нетовцы» народные зарываются в землю, сжигаются на кострах; интеллигентные уходят в нигилизм, анархизм, неприятие мира – тоже своего рода нетовщину.

147

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Ите и другие, в сущности, одинаковым способом спасают душу свою. Тут безбожные интеллигенты православнее, чем само православие.

Во всяком случае, дело не только в русской полиции: полиция приходит на готовое, собирает Глебову, Парамонову спелую жатву; для полиции потрудились они; потому-то и может она так безнаказанно распоряжаться человеческою жизнью, что «ни у кого нет уверенности в самом праве на жизнь»; так беспрепятственно шарит во всех сердцах ящиках, что никаким замком, никаким правом, никаким чувством собственного достоинства не заперты они, все раскрыты настежь для полицейских сыщиков и православных дьяволов.

Инаконец, не вина же полиции в том, что святому Глебу везде дурно пахнет, а разбойник Иваныч переотравил всех своих детей стрихнином. Может быть, как раз наоборот – вся-то русская полиция не что иное, как воплощение этого Глебова «дурного запаха», этого всеотравляющего «стрихнина»; может быть, не она их, а они

еесоздали? Другими словами: русскую государственность создала русская церковь; и до тех пор будет старый порядок государственный, пока будет старый порядок религиозный – все равно, народная, Парамонова или интеллигентская, Глебова, православная нетовщина.

«Родом откуда вы? Ваше звание? Какой губернии?.. Паспорта нет?..

– И-и! какие паспорты!.. Чего там... на что мне!.. У меня паспорт Господний... не надо мне этого!»

Позвольте, как же так? «Несть бо власть, аще не от Бога». На вопрос квартального о паспорте Парамону следовало ответить: «Ему же дань, дань, ему же честь,

148

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ-I

честь, ему же оброк, оброк»; а ему же паспорт, паспорт. Ведь не раскольник же он, не сектант, для которых паспорт – антихристова печать, а истинно русский, православный подвижник.

Нет, не отрицает, а утверждает Парамон квартального и квартальный Парамона: рука руку моет на всем протяжении исторического христианства.

Дети, устраивая беседку-моленную, приклеили к потолку бумажное Всевидящее Око. Когда явился к Парамону квартальный, беседку разорили: «Не осталось ничего, кроме кучи сора у порога и пол-Всевидящего Ока, т. е. ползрачка, а из-за него торчал на голых досках лоскут бумаги с гербом, на подкладку шли казенные бумаги».

Не только Парамону, но и булгаковскому православию не так-то легко разделаться с этим «казенным гербом». Недаром бросился на шею к участникам «Вех» Антоний Волынский.

Одинаковая религиозная беспомощность русского народа и русской интеллигенции сказывается всего более именно в том, что не умеют они отделить Всевидящего Ока от казенного герба: или принимают, или отвергают их вместе.

VIII

–Вы любите Достоевского?

–Не люблю, но перечитываю.

–Перечитываете?.. А я не могу. Знаете ли, у меня особенное ощущение: иногда едешь в поезде и задремлешь, и вдруг чувствуешь, что господин, сидевший против тебя, самый обыкновенный господин, даже с до-

149

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

брым лицом... и вдруг тянется к тебе рука... и прямо, прямо за горло хочет схватить или что-то сделать над тобой... и не можешь никак двинуться...»

В статье Успенского, по поводу Пушкинской речи Достоевского, Иваныч в последний раз бунтует против Глеба, в последний раз пробует очнуться от страшного сна, в котором мертвая рука святого Глеба хочет схватить за горло русскую интеллигенцию и русский народ – всю Россию.

«Достоевский человек мудреный... Он еще недавно целую группу прославляемых им теперь людей сравнивал со свиным стадом и предрекал им гибель в пучине морской» («Бесы»).

Достоевский, прославляющий русскую интеллигенцию, русскую революцию, – так показалось Успенскому. Что такие ошибки возможны, мы теперь знаем по собственному опыту: Достоевский – двуличневая ткань; посмотришь с одной стороны – отливает красным, с другой – черным; пророк русской революции и пророк русской реакции.

Недолго, впрочем, длилась ошибка Успенского: он скоро понял, в чем дело; и никто с такою убийственною ясностью, как он, не обнажил двусмысленность проповеди Достоевского о христианском смирении и всечеловечности русского народа-богоносца, той проповеди, которая служит, в сущности, единственною религиозною основою «Вех».

«Пушкинская Татьяна и есть то пророчество, из-за которого весь сыр-бор загорелся, – говорит Успенский. Она потому пророчество, что, прогнавши от себя „всечеловека“ (Онегина), предает себя на съедение старцу-гене- ралу – жертвует собою. Но, увы, тут же оказывается, что

150