История мировых цивилизаций. Учебное пособие

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Другой не менее знаменитой личностью эпохи Возрождения является Микеланджело Буонаротти (1475–1564).

.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вего сознании мощно сливались Платон, Данте, Савонарола. Микеланджело по-новому трактует традиционные образы. Так, Мария у него — провидица своей трагической судьбы, она кормит младенца и в то же время погружена в тяжелую думу о том, что ожидает се сына.

Титанизм Микеланджело выражен в его знаменитом «Давиде». Вазари прямо считал, что образ Давида, созданный Микеланджело, призывает правителей Флоренции мужественно защищать ее и справедливо ею управлять. Давид изображен перед битвой с Голиафом. Он весь — сосредоточенность и ожидание. Прекрасное, мужественное лицо отмечено печатью необычайного благородства, могучий торс и великолепно моделированные руки и ноги не только выражают физическую мощь, но и подчеркивают силу духа.

Внашу задачу не входит подробное изучение художественного творчества Микеланджело на всех этапах его развития. Остановимся на одном из самых зрелых

иизвестных произведений мастера — фреске «Страшный суд» (1535–1541). Великий мастер изображает не сцену суда, когда «царь славы» уже разделил всех воскресших на грешников и праведников, а тот момент, который ему непосредственно предшествует. Здесь ангелов не отличить от святых, грешников от праведников, мужчин от женщин — всех их увлекает неумолимый поток движения, все они корчатся от охватившего их ужаса и страха. Но страх этот есть страх перед самим собой. Микеланджело изображает не стихийную катастрофу, а духовный Страшный суд, близкий нашему современному сознанию начала XXI века.

Эпоха Возрождения, некогда начавшаяся в Италии, ранее всего обнаружила там близость трагического финала. На севере Европы в начале XVI века все еще могли надеяться на наступление золотого века, но в Италии надежды не было. Сюжет ранней «Пьеты» — оплакивание Христа — Микеланджело повторит в последний раз незадолго до своей кончины. «В нем великий мастер как бы прощается с жизнью. Безмерна степень его отчаяния, которое воплощено в этих двух одиноких фигурках, затерянных в огромном мире». Еще раньше Микеланджело написал четверостишие о своей скульптуре — фигуре ночи на гробнице Юлиана Медичи во Флоренции:

«Молчи, прошу, не смей меня будить. О, в этот век преступный и постыдный,

Не жить, не чувствовать — удел завидный. . . Отрадно спать, отрадно камнем быть.» Умер Микеланджело в тот год, когда родился Шекспир. Эпоха, начавшаяся в Италии великим ожиданием, завершилась два с половиной столетия спустя в Ан-

глии, Испании — ощущением великой трагедии, трагедии гуманизма, чьи идеи были отвергнуты действительностью.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В трагическом финале эпохи Возрождения рыцарственность и гуманность соединятся в одном трогательном и печальном образе — Дон Кихоте, с копьем наперевес пытающемся защитить достоинство человека.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Утопия» — этот неологизм принадлежит эпохе Возрождения. Слово было сказано Томасом Мором в начале XVI века, а нашим веком, на собственном опыте убедившимся в опасности поспешно воплощать мечты о светлом будущем, поставлено в счет Ренессансу. Действительно, эпоха начиналась, с идеальной программы с идеала гуманистической личности.

Идея христианского католического мира также не объединяла, а разъединяла: 31 октября 1517 г. немецкий священник Мартин Лютер прибил к дверям своей церкви в Виттенберге 95 тезисов против торговли индульгенциями, которые прозвучали вызовом Риму. Началась Реформация: В январе 1521 г., в присутствии высших людей империи, Лютер выступил в рейхстаге в Вормсе с обвинениями, взорвавшими империю Карла. Когда Лютеру объявили его прегрешения и огласили перечень его еретических убеждений, спросив, подтверждает ли он их, он заколебался и попросил день на размышление. Назавтра он ответил со всей твердостью: «На том стою и не могу иначе». Безвестный священник бросил вызов земному величию Рима и империи, противопоставив им крепость веры и нравственную убежденность.

Столкновение Реформации с католическим миром означало и столкновение с гуманизмом. Многие ожидания были обращены к Эразму Роттердамскому. Последний в полемике с Лютером в 1524 г. останавливается на проблемах нравственных, проблемах свободы воли. В надежде на осуществление вечного мира через год после опубликования Томасом Мором «Утопии», в год первого выступления Лютера, обернувшегося всеобщим и необратимым расколом западного мира, Эразм Роттердамский писал: «. . . Не только нравственность и христианское благополучие, но также истинная и чистая словесность будет восстановлена в полном блеске».

Обещанный и долгожданный золотой век гуманизма так и не наступил.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Выводы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Эпоха позднего Возрождения, той самой эпохи, для которой и с которой писал своего «Государя» Николо Макиавелли, своим «героем» называет Черазе Борджиа, с которого писался «Государь», может считаться образцом homo universalis за свою способность добиваться власти любыми средствами. «Весь мир — театр», — говорили в эпоху Возрождения и современную политику рассматривали как спектакль. Два века Возрождения не прошли даром: новый человек явился на подмостки ис-

тории, открыв новое время.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Контрольные вопросы по главе 5

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

1)Опишите три древнейшие европейские цивилизации.

2)На примере микенской, минойской и кикладской цивилизаций проанализируйте концепции Арнольда Тойнби.

3)Почему «мировая империя», созданная Александром Македонским, оказалась только идеей великого полководца?

4)Что способствовало стремительному развитию науки и искусства эллинов?

5)Какими были миропонимание и образ жизни средневекового человека?

6)Что собой представляет средневековый город?

7)В какой мере оправдано понимание культуры по ее социальной принадлежности?

Глава 6

РОССИЯ В КОНТЕКСТЕ МИРОВЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

6.1 Исторические аспекты российской цивилизации

Россия принадлежит миру новых народов. После падения Римской империи появились новые народы, Европа приняла новый облик.

Российская и германо-романская цивилизации выросли из великого переселения варваров в эпоху переселения народов в Римскую империю. Судьба этих народов оказалась, однако, различной. Германские племена попали в области Римской империи, где уже был заложен фундамент для европейской цивилизации.

Славяне же, напротив, были оттеснены на северо-восток, в места девственные, заселенные дикими финскими племенами. Бесплодная почва, на которую попали славяне, и культивированная почва античности, сумевшая в течение столетия цивилизовать германцев, — очень разные условия для становления России и Европы.

Славяно-финские племена — будущая Русь — шли сложным и трудным путем к созданию цивилизационных основ жизни. Скандинавия дала нашему государству первых правителей, добровольно принятых славянскими и чудскими племенами, обитавшими на берегах Ильменя, Бела-озера и реки Великой. «Идите княжить и властвовать над нами. Земля наша обильна и велика, но порядка в ней не видим», — сказали им славяне и чудь, устав от междоусобиц.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Норманизация имела для Руси очень важные, судьбоносные последствия: она связала молодое государство с остальной Европой, а контакты с Византией, благодаря христианизации, втягивали Русь в орбиту молодых, цивилизующихся народов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Надо, однако, учесть, что Русь постоянно испытывала давление степных племен — половцев и печенегов, кочевников, стоявших на более низкой ступени разви-

тия, занимавшихся не производством продукта, а грабежом, т. е. представлявших культуру варварскую, паразитарную.

По отношению к этим племенам Русь начинает играть роль, какую играли в свое время Рим и Византия по отношению к окружавшим их варварам — тем же германцам и славянам: отражает набеги, заводит с кочевниками дипломатические связи, русские князья женятся на половецких княжнах. . . Цивилизуясь сама, Русь пыталась цивилизовать степных соседей.

Но это развитие было прервано катастрофой. Монголо-татарские войска практически уничтожили Киевскую Русь: разрушая города, церкви, убивая и уводя в плен жителей. Молодое европейское государство Киевская Русь столкнулась с силой, являющейся абсолютной противоположностью европейской цивилизации. Урбанистическая идея, связанная с принципом окультуривания пространства, столкнулась с общественной организацией, базирующейся на исчерпании ресурсов без дальнейшего их воспроизводства.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Татаро-монгольское иго и сегодня переживается как актуальное событие, ибо послужило причиной выхода России из цивилизованного европейского пространства, отбросило се назад. Земледелие, ремесло и торговля становились делом маловыгодным, ибо завоеватели (а их господство продолжалось несколько столетий) отбирали любой прибыток. Цивилизованная жизнь прекратилась.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Пример . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Оценивая масштабы разрушения Руси монгольскими ордами, русские историки проводили аналогию с падением Римской империи в эпоху переселения народов. «Россия, — писал Н. М. Карамзин, — испытала тогда все бедствия, претерпенные Римскою империею от времен Феодосия Великого до седьмого века, когда северные дикие народы громили ее цветущие области. Варвары действуют по одним правилам и разнствуют между собою только в силе».

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Несмотря на уважение к памяти Карамзина, эффектность и внешнюю убедительность сравнения, ему необходимо возразить. Во-первых, варвары, ворвавшиеся в области Римской империи, приняли христианство, оказавшее в дальнейшем решающее влияние на их культуру. Татаро-монголы однако остались чужды христианству, обходясь с церковью как с необходимым для их нужд орудием. Не церковь подчиняла завоевателей, а завоеватели-варвары подчинили себе церковь.

Во-вторых, германские племена попали на почву высокоразвитой античной цивилизации, складывавшейся и укреплявшейся не одно столетие. Русь же сама только-только ступила на путь цивилизации. И если германцы в конечном счете подпали под влияние покоренного ими Рима, то на Руси произошло обратное:

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Русь оказалась под мощным воздействием Золотой Орды, стоявшей на более низкой ступени развития. Иными словами, неокрепшая, только становящаяся на ноги цивилизация оказалась снова варваризована.

.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Врезультате, разумеется, не могла идти речь ни о «правильном» феодализме, ни тем более о возникновении третьего сословия, сколько-нибудь напоминавшего европейское. Если в Европе централизация происходила как результат внутренних центростремительных тенденций, с опорой на богатевшие города, на поднимавшееся третье сословие, учившееся чувству независимости личности у сословия феодального, то Россия получила свое единство с помощью татарских войск, разорявших враждебные Москве (имевшей «ярлык на великое княжение» от ханов Золотой Орды) города и княжества, приводя страну в упадок. Конечно, как говорят историки, московский князь, обманув татар, окреп с их помощью, а затем сумел им противостоять. В этом не учитывается, однако, что возвышение Москвы могло произойти только потому, что Москва взяла на себя функции представительницы завоевателей, собиравшей дань и грабившей Русь от имени и по поручению татар. «Этот союз, — писал В. О. Ключевский, — сначала только финансовый, потом стал на более широкое основание, получив еще политическое значение. Простой ответственный приказчик по сбору и доставке дани, московский князь сделан был потом

иполномочным руководителем и судьею русских князей». Произошла, как замечал Г. П. Федотов, «московизация» Руси, сложилось, по его же словам, «православное ханство». Пытаясь разобраться в истоках русского большевизма и просматривая под этим углом зрения историю России, Н. А. Бердяев пришел к заключению, что «московское православное царство было тоталитарным государством».

Следуя за этой мыслью Ключевского, мы без труда придем к соображению, что стоит ослабнуть или прекратиться по тем или иным причинам самодержавной власти, как все части этого механизма неминуемо начнут действовать вразнобой (ибо в них нет элемента самодостаточности) и воцарится хаос, смута. К этому надо добавить, что в сознании Руси русский царь как бы соединял в себе и царя (т. е. императора) Византии, будучи его «наследником» как владыка православного государства, и царя (хана) Золотой Орды. Русский царь территориально оказывается преемником татарского хана, а семиотически — греческого императора. Царь становится более важной фигурой, чем патриарх, — он наделен божественной властью по праву рождения.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Государственная власть в России — более важная, чем церковная, поэтому религиозные ереси никогда не приводили к Смуте, к гражданской войне, а ослабление царской власти моментально вызывало катастрофическое потрясение в стране.

.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ВXVII в. государство изменило форму деспотизма, наделив правами дворянство. Народ же оказался как бы в двойном рабстве: не только у государства, но

и у частных владельцев. Дворянство приобщилось к европейской культуре, отделившись от своего собственного народа: другой язык, другой образ жизни, иное платье, иной быт, другое миропонимание. Так внутри одной страны возникли по существу две цивилизации.

Важен еще один факт: дворянство усилило государственную власть, но самостоятельности не приобрело.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А поскольку большинство народа оставалось в положении рабов, подлинная цивилизация тогда в России так и не состоялась, сложилось то, что М. А. Бакунин удачно назвал «государственной цивилизацией». Принуждение, деспотическая власть являются основой подобной цивилизации.

.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ивсе-таки социокультурные, экономические принципы западной цивилизации входили постепенно в структуру самодержавия,ии реформы Александра II двинули страну в европейском направлении. Но опасение дать «слишком много» свобод

иразбудить стихию сдерживало реформы.

Возможно, вовремя принятая конституция, включившая все зарождающиеся партии в легальные рамки, умерила бы призывы к насильственному ниспровержению режима. Дело было еще и в том, что народ ощутил лишь недостатки реформ: к пережиткам крепостничества добавился капиталистический гнет в его самой дикой и примитивной форме.

Для мирного вхождения в цивилизацию нужно было обойтись без потрясений, но революцию торопили все партии. Д. И. Менделеев в работе «К познанию России», вышедшей из печати в Санкт-Петербурге в 1906 г., писал, что Россия к 1930 г. догонит наиболее развитые страны, если не будет стихийной внутренней катастрофы.

Русский народ, погруженный в «трясину внеисторического существования», по выражению европейца Ф. Энгельса, пошел за большевиками, которые загнали этот народ в лагеря и голодом уморили несколько миллионов. Но весь ужас в том, что народ сам всколыхнулся, сам пошел за большевиками, иначе бы они не победили, сам пошел громить уже появившиеся в России элементы европейской цивилизации.

Неспособность управлять самим собой — одна из самых страшных характеристик: это бытие в произволе, когда произвол становится нормой, основой жизни — «что хочу, то и ворочу». Народ не знал демократических институтов, правовые структуры цивилизации только начинали складываться. «В том-то и дело, что революции у нас никто не делал и даже никто по-настоящему так скоро не ждал: она произошла сама собой, стихийной силой», — удивлялся С. Булгаков. Масштабы разрушения были так велики, что снесли государственные учреждения, законы, нормы морали, права.

Писатели и поэты («красные» и «белые») определили это время апокалиптически разбушевавшейся стихией. «Взвихренная Русь» А. Ремизова, «Россия, кровью умытая» А. Веселого, «Голый год» Б. Пильняка, «Окаянные дни» И. Бунина, «Рожденные бурей» Н. Островского, «Бич Божий» Е. Замятина, «Хождение по мукам»

А. Толстого, «Двенадцать» А. Блока — во всех названиях ощущение неуправляемой стихии, накала почти космической катастрофы.

Жозеф де Местр как-то заметил, что России следует опасаться Пугачева с университетским образованием, ибо он сможет довести бунт до победы, а перед Европой закамуфлировать суть происходящего привычными для европейского слуха понятиями. Таким человеком оказался Ленин, взявший на вооружение европейскую теорию марксизма, не имевшую никакого отношения к реалиям России (по словами самого Маркса). Объявив русский бунт социалистической революцией, он посеял смущение в головах европейских прогрессистов, поддержавших Октябрьский переворот и Советскую республику. По сути дела Октябрьская революция явилась первым в русской истории победившим бунтом.

6.2 Специфика Российской цивилизации

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Обеспокоенность положением России на перекрестке великих культур мира первым высказал Петр Яковлевич Чаадаев. «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. . . Стоя между главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь одним локтем в Китай, другим в Германию, мы должны были бы соединять в себе оба великих начала духовной природы: воображение и рассудок, и совмещать в нашей цивилизации историю всего земного шара.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но не такова роль, отведенная нам провидением. . . Одинокие в мире, мы ничего не дали миру. . . ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. . . », — пишет он в «Философских письмах», 1836 г. П. Я. Чаадаев осознал две перспективы развития русской культуры: угрозу исторического провала, духовного бесплодия и возможность великого синтеза.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Пример . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Идея П. Я. Чаадаева верна: Россия — не только не Запад, она и не Восток (если под Востоком понимать Индию, Иран, Китай). Она не входит, прочно и устойчиво, ни в один большой культурный мир, а расположена между мирами. Эта идея была унаследована Достоевским, который считал, что «беспочвенность» — черта лишь верхнего образованного слоя России, а народ и православие — это незыблемая почва, не надо только отрываться от нее.

История не дает России легкой жизни. Она вынуждена решать мировую проблему диалога культурных миров как проблему внутренней политики.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Взаимосвязь европейской и русской культур проследим на примере Германии и России.

Близость русской культуры немецкой существует и во многом объясняется историческим сходством между двумя странами Обе вышли на политический горизонт Европы с некоторым опозданием, обе испытывали по разным причинам сложности в определении собственной идентичности и своего места в европейской цивилизации. В обеих странах политическая жизнь была крайне слабой из-за отсутствия развитой буржуазии и мощного сосредоточения власти в руках придворнобюрократического аппарата.

Немецкую культуру создают бюргеры, которые не могут войти в правящую элиту, гораздо более закрытую для третьего сословия, чем, скажем, французский правящий слой, постоянно смешивающийся в XVIII веке с выходцами из богатой буржуазии. Неаристократическая интеллигенция Германии сосредоточивается в основном в церкви и университетах, которые осознают себя в оппозиции к «закрытой» административной верхушке. В силу этого немецкая культура в XVIII– XIX веках формируется как антиаристократическая. Аристократия при этом выступает хранителем социального этикета, принимающего формы «цивилизованного» поведения.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Пример . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Отсюда, в Германии формируется ясная оппозиция «культура/цивилизация». Культура (как нечто духовное и возвышенное) формируется в оппозиции к цивильным этикетным формам поведения, которые критикуются как «пустые», «поверхностные», «глупые».

.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ВРоссии мы обнаруживаем ту же оппозицию, во многом объяснимую сходными мотивами. В первой трети XIX века, в начальный период формирования русской классической культуры, она возникает в основном в среде той аристократии, которая пытается эмансипироваться от власти, тяготится отсутствием альтернативы административным структурам самодержавия. Русский дворянин оказывается перед выбором: либо делать бюрократическую карьеру в администрации (или в армии), либо быть выброшенным за пределы властных структур. Русская литература (как явление «духовной» культуры) возникает именно в контексте отказа целого поколения (в основном средней аристократии) стать государственными чиновниками. Закономерно, что формирование новой независимой литературы идетпараллельно волне отставок дворян в армии, первому «декабристскому» выступлению аристократии против самодержавия.

Стержень социальной позиции Пушкина (идентифицируемой со свободолюбием русского интеллигента) проходит через критику социального этикета с позиций культуры (как области реализации свободы). Характерно, что биография Пушкина с начала и до конца пронизана бунтом против «цивильных» норм придворного ритуала.

Но еще более фундаментальное значение оппозиция «культура/цивилизация» приобретает позже, с приходом в литературу поколения разночинцев, культивирующих «нецивилизованные» формы поведения (сравните с нигилистической ан-

тиэтикетностыо) как выражение полной недоступности властных структур для нового поколения интеллигенции. В отличие от Германии православная церковь в России так и не стала альтернативным духовным убежищем (как и эффективной формой приобщения к власти). Культура целиком сосредоточивается в литературе и университетах. Они становятся главным прибежищем русской интеллигенции.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Оппозиция «культура/цивилизация» приобретает в России столь же важное (а может быть, еще более важное) значение, как и в Германии. Она становится основой критики Европы. И в этой критике европейской цивилизации как «пустой», «поверхностной», «этикетной», «бездуховной», по существу, отражается тот же комплекс недопущения России внутрь европейской системы ценностей. Россия противопоставляется Европе как страна богатой духовной культуры странам цивилизации.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Эта оппозиция помогает преодолевать национальные комплексы, связанные с очень низким уровнем бытовой, материальной культуры в России. Последняя относится к разряду цивилизационных «ненужностей». Ее отсутствие становится плюсом, помноженным на наличие уникальной культуры.

Обе «запоздавших» страны — Германия и Россия — испытывают в течение двух десятилетий до начала первой мировой войны невиданный культурный взлет.

Движение между Москвой и Берлином, Петербургом и Мюнхеном было чем-то само собой разумеющимся. В крупных городах германской империи существовали русские общины, в российской империи — немецкие; в Москве, Петербурге, Одессе, Екатеринославе или Ревеле о них и сегодня напоминают здания кирх. Каждая крупная община иностранцев — это окно в мир, это тесные контакты и близость

вобщении. Эти общины служат скрепами взаимопонимания. В образованных кругах двух- и трехъязычие были не исключением, а, скорее, правилом. Крупные фирмы имели представительства в промышленных центрах и провинциальных городах. Развивается культурный и художественный обмен. Великие дирижеры Густав Малер и Рихард Штраус концертируют с оркестрами Петербурга и Москвы, звезды русской оперы и балета, такие, как Федор Шаляпин и Сергей Дягилев, приезжают

вДрезден, Мюнхен и Берлин.

Немецкие университеты привлекают студентов из России. В этом едином цивилизованном пространстве существует нечто вроде общих стандартов, которые в Санкт-Петербурге выглядят не иначе, чем в Берлине или Вене. Конечно, эта сеть взаимосвязей возникла не вдруг — она складывалась в череде поколений, над ней трудились как дворянская культура, интеллигенция и торговые дома, так и международные банки и международные рабочие организации.

Деление мира на две части — Восток и Запад — не только географическое деление, это — два принципа, две идеи, отражающие жизненный уклад. Сосредоточиваясь, углубляясь, замыкаясь в самом себе, развивался человеческий ум на Востоке; раскидывался вовне, излучаясь во все стороны, борясь со всеми препятствиями, развивается он на Западе. А между ними — Россия, вбиравшая культуру и Запада, и Востока, сближавшая их, одновременно оставаясь сама собой, целым миром, в котором, как в котле, переваривались традиции, языки и культура многих ее народов.