Обаяние смутьяна

и противоположности, которые делают невидимое видимым, пока$ зывают оборотную сторону вещей. Растворение Я в вещи, извлече$ ние из бессознательного me1moire involontaire*образов, которые за$ тем снова сгущаются в художественные построения, артефакты (формула Бодлера: «vaporisation et centralisation»*), – все это явст$ венней всего проступает у Гейне в его поздних стихотворениях. Как

всновидении прошлое и настоящее (остатки дневных впечатлений) наслаиваются друг на друга, в этих стихотворениях причудливым образом сочетаются осколки античной мифологии и образы париж$ ской повседневности. И уже ранние «сновидения» в «Книге песен», возникшие в 1820$е годы, сбегаются к этой точке, которую Беньямин называет «в высшей степени диалектическим разломом жизни», – к пробуждению7. Шок пробуждения ото сна, воспоминание как по$ знание, от контраста вспыхнувшее озарение (а не защита и самоизо$ ляция сновидения от «дня») составляют структурную основу всего поэтического метода Гейне. В отличие от Бодлера, Гейне как поэт не создал нового поэтического языка, но остался – хотя и забавлялся иронически и пародийно новыми «звуками» – привязанным к кано$ ну стихотворных форм «искусства того периода». Поэтические до$ стижения Бодлера, которые опираются у него на более узкий, чем у Гейне, исторический опыт, гораздо радикальнее, а его поэзия и бо$ лее изысканна и более однородна. Его стихотворения рождаются

вгородском ландшафте, где товарный характер уже всюду распрост$ ранился на мир вещей. В анонимном одиночестве поэт фланирует среди людского потока, охотясь за стихами в лабиринте, который за$ громожден обломками мифов и вот$вот разрушится. Фундаменталь$ ное напряжение, возникающее между необходимостью быть реши$ тельно современным в своем художественном производстве, выискивать новое в постоянстве одного и того же, и дистанцией, ко$ торая у Бодлера связана с его ненавистью к прогрессу, есть один из источников, откуда черпает силу его творчество.

Современность, обуреваемая фантасмагориями, нашла, по Бенья$ мину, свое поэтическое выражение у Бодлера: Беньямин идет по сле$

*Непроизвольной памяти (франц.).

* Улетучивание и централизация (франц.).

дам опредмечивания и самоотчуждения, обнаруживая их даже в са$ мой структуре его стихотворений. Вместе с тем, он видит в «Цветах зла» последний поэтический сборник европейского масштаба: он есть point de de1part*, к которой восходит, как к истоку, вся современ$ ная поэзия.

IV

Гейне создает в своей прозе новый язык. Прежде всего в больших, позднее собранных в сборник «Лютеция» парижских очерках, – по$ эт рассматривает их как «историографию современности», которая стремится дать «мету эпохи» (Signatur der Epoche), – он доводит до совершенства точного инструмента свои контрапунктически ском$ понованные монтажи, чтобы, по его словам, создать «дагерротипы» того времени. Точнее говоря, ему удались своего рода политические и культурные рентгенограммы двоящихся 1840$х годов, одновре$ менно до$ и послереволюционных. Герой его очерков – «социальное движение». Сам Гейне занимает непростую амбивалентную позицию экспериментатора, у него хватает мужества не бояться противоречи$ вости, уклончивость односторонних упрощений – не для него, он избегает одобрительного утверждения и культурного консенсуса. Гейне занимает позицию левого аутсайдера, который считает само собой разумеющимся, даже обязательным, претендовать на приви$ легии художника. Обладая зоркостью и чувствительностью ко всему скрытому, вытесненному, ориентируясь на физиогномическое вос$ приятие, он воспринимает себя как медиума, в котором сходятся в один пучок лучи и отражения эпохи, но который одновременно (как ученик Гегеля) располагает аналитической способностью, что$ бы вычленять из данной совокупности явлений исторические тен$ денции в их историософской перспективе и – с убедительностью – наглядно представлять их.

Для Беньямина в работе «Парижские пассажи» важна археология современности. К эпохе Бодлера, а это в целом есть и эпоха Гейне, он, по собственному признанию, относится как историк$материалист. Он

*Отправная точка (франц.).

хочет, во$первых, снять псевдомифическое заклятье, развеять облако фантасмагорий, стереть с капитала лоск, который как бы чувственно преображает его благодаря товарам, прикрывая материальные усло$ вия его возникновения и – увековечивая скрытое состояние страха вплоть до настоящего момента. Во$вторых, речь идет о «сохранении» (Aufhebung) и измышляемом спасении гибнущей формы цивилиза$ ции, мира, которому угрожает конец, – мира «Пассажей», ранней архи$ тектуры стали и стекла, иллюзионистических «подводных» про$ странств метрополии, с обдуманными приманками nouveaute1 s* и лакомств, очарованием меновой стоимости. Культурные объекты превращаются в «сокровенные символы», образуя «остатки мира сно$ видения». Беньямин ощупывает поверхность – остатки коллективного бессознательного. Мода, буржуазный интерьер, даже причудливые ор$ наменты духа – все это он подвергает дешифровке, как свидетельства.

То, что Беньямин почти сто лет спустя со всеми накопившимися за это время знаниями стремится расшифровать, Гейне постигает как полупрозрачную реальность современности. Как чутко реагирует он на конфликты в силовом поле увиденного позднее Беньямином параллелограмма сил: товар – современность – мода – революция, – хорошо видно на примере его очерка от 11 декабря 1841 года. В ка$ честве репортера он вживается в роль любознательного, но отстра$ ненного фланера.

«Теперь, с приближением Нового года, дня подарков, магазины ста$ раются превзойти друг друга разнообразием витрин. Вид их может доставить праздному фланеру самое приятное развлечение; и если мозг его не совсем пуст, то в нем возникнут кой$какие мысли, пока он будет созерцать пестрое обилие предметов роскоши, изящных изде$ лий, выставленных за блестящими зеркальными стеклами, и при этом бросать взгляды на публику, стоящую рядом с ним. Лица этих людей так отвратительно серьезны и измучены, так нетерпеливы и угрожа$ ющи, что составляют зловещий контраст с предметами, на которые они глазеют, и мы начинаем бояться, как бы вдруг эти люди не удари$ ли кулаками в стекла и не разнесли бы в прах все пестрые, звенящие игрушки знатного света вместе с этим самым знатным светом!»8

*Новинок (франц.).

Итоговое замечание Беньямина во введении к последней записи в марте 1939 года о том, «что блеск, которым так окружает себя об$ щество, производящее товары, и безопасность, которой оно себя тешит, ненадежны»9 (это относится к Парижской коммуне), нахо$ дит параллель у Гейне, но не выглядит у него простым зародышем мысли:

«Не только какой$нибудь великий политик, но простой фланер, которого занимает <…> выражение лиц встречающихся на улицах, и тот твердо убежден, что рано или поздно всей этой буржуазной ко$ медии во Франции, вместе с ее парламентскими героями и статиста$ ми, придет страшный конец, она будет освистана, а за ней последует эпилог, который называется коммунистический строй! Конечно, этот эпилог не может особенно затянуться, но он тем могуществен$ нее потрясет и очистит сердца – это будет настоящая трагедия. По$ следние политические процессы должны бы многим открыть глаза, но слепота слишком уж приятна»10.

В этом месте Гейне временно выходит из роли фланера, становясь политическим комментатором. За экспозицией начала, контрастом между роскошью и нищетой, волшебным рождественским великоле$ пием товаров и чреватой бедой атмосферой следует осуждение взгля$ дов министерства juste$milieu*Гизо. Гейне дает ему мало шансов, ибо:

«Разрушительные доктрины во Франции слишком уж завладели низшими классами: речь идет уже не о равенстве в правах, но о ра$ венстве в наслаждении благами земными, и в Париже есть около 400 000 грубых кулаков, которые ждут только лозунга, чтобы осуще$ ствить идею абсолютного равенства…»11 Здесь он снова, но уже в зер$ кальном отражении, возвращается к своей главной теме.

Нужно иметь в виду, что, делая акцент на негативной стороне, Гей$ не должен был учитывать и цензуру немецкой газеты, для которой писал, однако ближайшее будущее все$таки пугает его.

Гейне возвращается к роли фланера; в господствующей моде на товары он пытается вычитать «мету» современности.

*Золотой середины, умеренных взглядов (франц.). Так современники ха$ рактеризовали режим Луи Филиппа. Словосочетание взято из фразы само$ го короля: «Что касается внутренней политики, то мы постараемся придер$ живаться политики “золотой середины”» (см.: Гейне Г. Указ. соч. Т. 5. С. 503).

«Но оставим эту мрачную тему и вернемся снова к предметам бо$ лее веселым, выставленным за зеркальными стеклами на улице Вивь$ ен или же на бульварах. Они блестят, смеются, манят! Задорная жизнь, нашедшая себе выражение в золоте, серебре, бронзе, драго$ ценных камнях, во всевозможных формах, особенно же в формах эпохи Ренессанса, которым подражает ныне господствующая мода! Откуда это пристрастие к эпохе Ренессанса, возрождения, или, вер$ нее, воскресения, когда древний мир точно восстал из могилы, что$ бы скрасить умирающему Средневековью его последние часы? Или наша современная душа считает себя сродни той эпохе, которая, так же как и наша, искала в прошлом источник обновления и жаждала бодрящего напитка жизни? Не знаю, но годы Франциска I и совре$ менников его, разделявших его вкусы, полны для нас почти зловеще$ го очарования, как память о пережитом во сне; и потом необыкно$ венная самобытная прелесть заключена в тех средствах, которыми это время умело переработать в себе вновь обретенную древность. Здесь мы не видим, как в школе Давида, академически сухого подра$ жания греческой пластике, но видим плавное слияние ее с христиан$ ским спиритуализмом. В созданиях искусства и жизни, обязанных своим причудливым бытием сочетанию этих разнороднейших эле$ ментов, мы чувствуем такое сладостное, меланхолическое остро$ умие, такой иронически$примирительный поцелуй, цветущий за$ дор, зловещее изящество, которому мы покоряемся со страхом, сами не зная почему»12.

Дополним замечание Беньямина по поводу взаимодействия моды и революции. Париж, пишет он в ранних набросках к «Пассажам», пребывает в социальном порядке, «в противоположность тому, что в географическом (порядке) представляет собой Везувий. Угрожаю$ щий опасный массив, постоянно действующий июнь революции. Но как склоны Везувия благодаря покрывающему их слою лавы пре$ вратились в райские плодовые сады, так на лаве революции как ни$ где расцветает искусство, праздничная жизнь, мода»13.

Гейне описывает новую моду промежуточной фазы; в этот период бюргер укрывается в интерьере. В буржуазном почитании древности (салоны украшаются теперь имитациями) становится зримым, как культурные ценности превращаются в «сокровенные символы», об$

разуют остатки мира сновидений («...как воспоминания о состояни$ ях, пережитых во сне...»).

Благодаря новым технологиям (например, гальванопластике) на$ блюдаемый Гейне ренессанс Ренессанса немедленно начинают ис$ пользовать в коммерческих целях. Поэт в роли фланера восприим$ чив прежде всего к иллюзорному, он стремится вообразить «обручение разнороднейших элементов», «иронический поцелуй примирения», амбивалентное очарование, мерцание и жуть этой ис$ тории культуры, аккумулированной в форме товаров.

Гейне передает обратное воздействие всего этого на свою соб$ ственную субъективность, это и есть его критика. В отличие от Бе$ ньямина, он еще не в состоянии обозреть дальнейший ход событий, который развернется в XIX веке. Его отложенная, но не оставленная надежда на социальные изменения пока не исполняется. Позднее Беньямин, обобщая, выразился так: «На новые технические возмож$ ности столетие не сумело ответить новым общественным строем. В результате возобладали обманчивые традирования древнего и но$ вого, которые были составной частью его фантасмагорий. Мир, порабощенный этими фантасмагориями и есть, – если воспользо$ ваться словом, найденным для него Бодлером, – Moderne (совре$ менность)»14.

V

В этом порабощенном фантасмагориями мире и вырос Бодлер, па$ рижанин: он не смотрит на мир со стороны, как Гейне, который дале$ ко выдвигает свои зонды с совершенно другого исходного пункта и чья способность к объективированию своих взглядов проистекает именно из его не$ассимиляции.

На взгляд Беньямина, творчество Бодлера, всецело пронизанное тенденциями модерна, подлежащими дешифровке, может претендо$ вать на бo1льшую аутентичность, чем творчество Гейне, занимавшего в истории литературы переходную ступень. Все же нужно вернуться к предположению, которое было высказано в начале: об отсутствии у Беньямина упоминаний о Гейне. Можно допустить, что к предпола$ гаемому вытеснению привела бессознательная идентификация с ус$

ловиями жизни Гейне в Париже, против которых восставала силь$ нейшая склонность к не$идентификации.

К общим жизненным обстоятельствам относилось двойное изгна ние: отчужденность от еврейской религии, а также от собственной родины и своих читателей – при постоянном упоминании всех этих вещей. Гейне и Беньямина объединяет перспектива снизу, с точки зрения жертвы истории; в своих текстах они консервируют память страдания, стремясь при этом разоблачить иллюзию и высвободить желание. Общим для них, кроме того, является сочетание политиче$ ских и теологических мотивов, мышление и воображение в силовом поле противоречий и коллизий, убеждение, что истину можно пере$ дать только в контексте крайности. Диалектический взгляд обоих есть взгляд пришельцев, их сверхчувствительная восприимчивость есть сверхвосприимчивость чужаков. Сияющая – благодаря секуля$ ризованной вере – интенсивность их языка придает жар в их самых откровенных текстах не только выражению надежды, но может уси$ лить и скепсис вплоть до крайнего отчаяния.

*

И Гейне и Беньямина можно оценивать реалистичней, чем большин$ ство их современников, учитывая опыт и контрреволюций и их ката$ строфических последствий. В этом они еще сохраняют актуальность.

ПРИМЕЧАНИЯ

1Walter Benjamin – Gershom Sholem, Briefwechsel 1933–1940, (hrsgg. von G. Scholem), Frankfurt/M. 1980, S. 83. Более ранняя, французская редакция этого текста опубликова$ на в: H. Wissmann (Hg.): Benjamin et Paris, Paris 1986.

2Walter Benjamin, Briefe, (hgg. von G. Scholem und Th. W. Adorno), Band 2, Frankfurt/M. 1966, S. 705 ff.; W. Benjamin, Das Passagen$Werk, Gesammelte Schriften, Band V, 1, Frankfurt/M., S. 99. Там приводится встретившаяся в одном письме Адорно цитата из «Романсеро» Гейне (III, «Иегуда бен Галеви»):

Что с Иегуды бен Галеви Было бы довольно чести Сохраняться просто в папке Из красивого картона,

По$китайски элегантно Разрисованный узором,

8Гейне Г. Лютеция (Париж, 11 декабря 1841 г.) // Указ. соч. Т. 8. С. 147. (Перевод А.В. Фе$ дорова.) Последующие цитаты взяты из этой же записи.

9 W. Benjamin, Band V, 2, a. a. O., S. 1256.

10Гейне Г. Цит. соч. С. 147.

11Там же. С. 148.

12Там же. С. 148–149.

13W. Benjamin, Band V, 2, a. a. O., S. 134.

14A. a. O., S. 1257.

Освещая факелом наготу

По стопам Вольтера: Гейне и Генрих Манн

Историческая и идейная точка, с которой соотносятся три назван$ ных в заглавии имени, это Французская революция, сильно «постра$ давшая» летом 1989 года в ходе пышных юбилейных торжеств. Уже в преддверии годовщины высказывались иронические опасения: что останется, когда праздничная пена опадет?

Ответим: немало. Пусть революция 1789 года и стала мифом, од$ нако политические мифы сильнее истории – они демонстрируют пролонгированное действие.

Чтобы быть конкретным: осень 1989 года, сама ставшая легендар$ ной, в тогдашней ГДР оказалась пиком процесса, порожденного тре$ бованиями свободы мнений, печати, передвижения. В одном интер$ вью драматург Хайнер Мюллер сказал о своей стране:

«Необходимо – и это уже было бы колоссально много – восстано$ вить публичность*и демократизировать жизнь»1.

Свобода коммуникаций, контроль за властью, демократия, откры$ тость – это ключевые слова, которые в их совокупности прямо вос$ ходят к 1789 году; они актуальны, как тогда.

В 1789 году взрывоподобно возникла политическая ежедневная пресса: 200 новых названий всего лишь за один год. Однако по мень$ шей мере столь же важным, «как фактическая институционализация политической публичности, является введение ее в юридические рамки: революционный процесс немедленно подвергается интер$ претации и определению с точки зрения конституционного права. Эта институционализация учитывается в 11 параграфе Декларации прав человека и гражданина 1789 года: “Свободное выражение мыс$ лей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека; каждый гражданин поэтому может высказываться, писать и печатать свобод$

*Словом «публичность» переведено немецкое слово O3ffentlichkeit, означа$ ющее также «гласность», «открытость», а также «общественность», «обще$ ственное мнение».

но, под угрозою ответственности лишь за злоупотребление этой сво$ бодой в случаях, предусмотренных законом”»2.

В то время по Германии ходил сатирический стишок, его автор восхищен, но и слегка озадачен:

Всяк ныне прокричит девиз великий, Пред ним склоняют парики Даже народа вожаки.

Прислушайся! Девиз гласит: публичность3.

Процитируем еще статью 120 из французской Конституции 1793 года: «Французский народ предоставляет убежище иностран$ цам, изгнанным из пределов своей родины за преданность свободе»*. Одним из первых, кто воспользовался этим правом, был знамени$ тейший публицист$якобинец Георг Форстер. После Форстера Париж

всреде оппозиционной немецкой интеллигенции стал считаться главным местом политического изгнания. Это нераздельно связа$ лось с понятием Просвещения.

Вольтер в XVIII веке, Гейне в XIX, Генрих Манн в XX считались

всвоих странах изначально противоречивыми фигурами; но боль$ ше всего им удавалось поляризовать общественное мнение, когда они писали из эмиграции, воздействуя на свое отечество. С одной стороны, у меньшинства они вызывали восторг своей зоркостью; с другой стороны, большинство, находившееся под влиянием гос$ подствующей власти, питало к ним враждебность и ненависть как к скандалистам, «пачкающим свое гнездо», и стремилось представить их отщепенцами. Упреками в отсутствии патриотизма осыпали всех троих; при этом сами они считали себя патриотами в космополити$ ческом плане. Они были ангажированными писателями par excel$ lence (хотя и легко переходили к публицистике), «универсальными интеллектуалами» в смысле Фуко: в себе они видели толкователей смысла исторических событий, совесть общества своего времени, моральную инстанцию, представителей всеобщих ценностей, и прежде всего разума и свободы.

*Документы истории Великой Французской революции. В 2 т. Т. 1. С. 227.

В суммарном изложении все это звучит несколько общо, выгля$ дит фразерством и почти наивностью на фоне постмодернистско$ го трепа о релятивизме в смысле anything goes*, когда многое теря$ ется в неисторичной всеядности, в отчасти слепом, отчасти циничном подтверждении status quo. Против внушаемого при этом догматического понятия разума выступал еще Кант, подобно Лес$ сингу рассматривавший разум и Просвещение не как нечто данное

изавершенное, но как открытый процесс. Деструктивной целью было: критически взломать status quo (ведь критика есть основное понятие той эпохи), подвергнуть исследованию авторитеты, будь то институты, догматы или табуированные представления, – т. е., соче$ тая критику и исторический подход (Historie), провести ревизию общественных ресурсов знания (в центре – критика предрассудков

ифанатизма). Конструктивная же цель состояла в требовании рели$ гиозной терпимости, правового равенства всех людей, личной сво$ боды и возможности экономического развития для всех, политиче$ ского самоопределения через осуществление свободы мнений

ипечати, а тем самым публичности; сюда входила, наконец,

игуманность, ориентированная на позитивное устройство сущест$ вования. Религиозные энергии следовало секуляризировать и пе$ реориентировать, при этом возникали новые исторические пер$ спективы мирского спасения. Из религиозной области взята основополагающая просветительская метафора противопоставле$ ния света и тьмы; прогресс – распространение света разума; Гегель, берлинский учитель Гейне, определил историю как «прогресс в со$ знании свободы».

Как под пером публициста просветительский свет становился зримым?

«Вольтер и Руссо – два писателя, которые более всех других подго$ товляли революцию <…> К Вольтеру все же несправедливы, когда ут$ верждают, что он не был так вдохновенен, как Руссо, что он только был немного умнее и искуснее. <…> Альфьери упрекает Вольтера в том, что он, как философ, писал против великих мира, а между тем, в качестве камергера, носил впереди них светильник. Мрачный пье$

*Все дозволено, все годится (англ.).

монтец не заметил, что Вольтер, услужливо носивший светильник впереди великих мира, этим же светильником освещал и их наготу»4.

Генрих Гейне включил это размышление в одну из первых своих газетных корреспонденций из парижской эмиграции; они публико$ вались под названием «Французские дела» (1832 год) в знаменитом аугсбургском издании Котты – в «Альгемайне цайтунг». На скупом пространстве он нарисовал и истолковал картину, полную драмати$ ческого накала. Факел – светоносный разум. Вольтер как факелоно$ сец Великих, в Версале или Потсдаме, занимает, во$первых, положе$ ние, которое, как он надеется, расширит сферу излучения его идей; ключевое слово здесь – просвещенный абсолютизм5. Но, во$вторых

ипрежде всего – ибо в его позиции, отвергающей Великих, ничего не изменилось, – его действия являются подрывными: он высвечива$ ет наготу тех, кто представляет «старый режим», ancien re1gime, пока$ зывая их уязвимые места. В этом поведении – тактика, а не оппорту$ низм. Вольтер пишет в условиях цензуры (как, кстати, и Гейне, который пользуется этим образом в своих целях). Для обоих спра$ ведливо то, что Брехт сказал о «пяти трудностях при изложении ис$ тины»: она может быть высказана неприкрыто, если это возможно; скрыто, если обстоятельства не позволяют иначе. Искусство, кото$ рым Гейне восхищается у Вольтера и которое он с восторгом у него заимствует, он называет игрой на «колючей флейте насмешки». Запу$ скать «ракеты насмешки» «умней и ловчей», чтобы пробить защит$ ную сеть цензуры, он выучился у Вольтера, переняв у него и ту элегантную точность, которая и наделяет сатиру ее остротой. Бесце$ ремонность, даже фривольность, становится инструментом просве$ щения. Однако для того, чтобы сатирическое послание могло быть расшифровано, необходима соответствующая коммуникационная структура. Гейне все это продумал, прекрасно сознавая, что дает по$ вод для превратного понимания своим более радикальным, но менее опытным в светском плане соратникам:

«Писатель, который является действительно политическим писа$ телем, должен ради дела, за которое он борется, идти на всякие горь$ кие уступки перед лицом грубой необходимости. Есть немало тем$ ных, маленьких газет, в которых мы вполне могли бы с пылом

инегодованием излить наше сердце, но у этих газет очень убогая

и не имеющая никакого влияния публика, и писать в этих газетах бы$ ло бы то же самое, что в трактире или в кофейне бахвалиться перед завсегдатаями, как это большей частью и делают наши великие пат$ риоты. Мы поступаем гораздо умнее, когда, умерив нашу горячность, а порою даже скрываясь под маской, трезвыми словами высказыва$ емся в газете, которая по праву называется всеобщей и всемирной га$ зетой и во всех странах попадает в руки сотен тысяч читателей, чер$ пающих в ней поучение. Здесь, даже подвергнувшись самым прискорбным искажениям, слово может оказать благотворное влия$ ние; самый скудный намек превращается порой в плодотворное се$ мя на почве, неведомой нам самим»6.

«Французские дела» Гейне – произведение, без сомнения наложив$ шее отпечаток на политическую публицистику предмартовского пе$ риода, вышло в свет в издательстве Кампе в Гамбурге в 1833 году, став первой книгой, написанной им в изгнании; одновременно с немец$ ким изданием появилось и французское – под названием «De la France»*; среди изданий года оно привлекло внимание наибольшего числа французских рецензентов и принесло автору лестный титул «немецкого Вольтера»: человека острого ума и «передового борца за свободу»7.

Первая книга Вольтера, написанная в изгнании, также, пусть и на свой лад, имела сенсационный успех и справедливо считалась пер$ вым программным текстом Просвещения; это «Английские письма», вышедшие в свет в 1734 году под названием «Lettres philosophiques»*. После того как сатира на одного вельможу привела его в Бастилию, где он просидел год, Вольтер не стал ждать дальнейших неприятнос$ тей и надолго удалился в Англию; тогда она считалась страной абсо$ лютно прогрессивных просветительских идей и отношений. Его корреспонденции – одни из первых в истории репортажи из Анг$ лии – Вольтер оформил в виде 24 писем, охватывавших всю широту культурной и религиозной жизни. Он противопоставляет англий$ ские свободы французскому утеснению. Либеральные взгляды и со$ временные подходы в науке и религии – так формулируется его со$

*«О Франции» (франц.).

* «Философские письма» (франц.).

общение – позволили осуществить тот прогресс, который во Фран$ ции был заблокирован цензурой и пронизывающим все области церковным авторитетом.

Первоочередной задачей Вольтера было подорвать могущество этого главного противника. Он отождествляет его с нетерпимостью, фанатизмом, распространением суеверий, противопоставляя этому английскую терпимость, которая (тут Вольтер выступает в качестве вполне буржуазного идеолога) поощряет коммерцию и торговлю в соответствии с девизом: рынок – условие свободы. В письме «О пресвитерианах» он сатирически заостряет эту мысль:

«Загляните на лондонскую биржу; это место более достойно ува$ жения, чем иной из королевских дворцов. Там вы встретите послан$ цев всех народов, собравшихся ради пользы человечества. Там иудей, мусульманин и христианин совместно, словно единоверцы, обсуж$ дают свои дела и почитают за неверных одних только банкротов; там англиканец доверяет обещанию квакера, а пресвитерианец полага$ ется на анабаптиста. Покинув это свободное и мирное собрание, од$ ни идут в синагогу, другие спешат в кабак; этот, забравшись в огром$ ный чан, принимает крещение во имя Отца, Сына и Святого духа, тот присутствует при обрезании своего сына и слушает бормотанье на древнееврейском языке, в котором не понимает ни слова, а иные идут в свои церкви, где, не снимая с головы шляп, дожидаются бого$ вдохновенья, и, таким образом, все довольны»8.

По сравнению с торговлей, приносящей пользу всем, религии «не$ лепы, нелепость их доказывается уже их множеством <…> равно как бессмысленностью их догматов и церемоний»9. Вереницы подоб$ ных эпизодов будто лучом прожектора выхватываются на городском пейзаже, высвечиваются ослепительно ярко. Они выступают как pars pro toto*. Темп в смене образов, быстрота и четкое резюмирование развития служат упрощению. Проблема сводится к удобной антите$ зе, в которой резко противопоставлены черное и белое. Эту технику полемического стиля в журналистике Гейне перенял у Вольтера.

Гейне и Вольтер были знамениты в своих странах как поэты, но уже первые годы эмиграции, проведенные в столице соседней

*Часть вместо целого (лат.).

к ежедневным газетным репортажам. Это отчеты о ситуации, которые печатались с многонедельными интервалами в приложении к «Альге$ майне цайтунг». Он стремится подавать не факты, а их тенденцию – позднее он скажет: «мету времени». «Историография современности» подразумевает, как пишет Гейне в одном письме12, что надо писать од$ новременно исторически и актуально. Под «историческим» имеется

ввиду не реконструкция прошлого, но сочетающий всматривание

впрошедшее и будущее анализ современности, понимаемой как про$ цесс. Гейне схватывает современность обостренным зрением эмиг$ ранта. Самопонимание современности необходимо передать и позд$ нейшим читателям, которые получат возможность сопоставить выведенные из диагноза современности предсказания и следствия с их предпосылками, в том числе «ошибками, ложными предсказани$ ями и превратными мнениями»13. Чисто созерцательному, фаталис$ тическому взгляду на историю следует противопоставить ангажиро$ ванный взгляд, мирясь с возможностью совершения ошибки. Или, как сказано в классической формулировке из «Французских дел»:

«Нынешний день – порождение вчерашнего дня. Чтобы узнать, че$ го желает нынешний день, нужно исследовать, чего хотел вчераш$ ний день»14.

Овиртуозности Гейне, контрастно противопоставлявшего фран$ цузские обстоятельства («дела») и немецкие и критиковавшего, на$ пример, авторитет монарха с помощью непосредственной нагляд$ ности в ироническом изображении, свидетельствует следующий пассаж, не нуждающийся в комментариях:

«Конечно, достойно порицания, что лицо короля избирают пред$ метом стольких шуток и что оно выставлено в витринах всех торгов$ цев карикатурами как мишень для насмешек. В тех случаях, когда суды хотят положить конец этой дерзости, зло обычно усугубляется. Мы ви$ дели недавно, что из подобного процесса вырос еще один процесс, причем король был еще более скомпрометирован. Так, Филиппон, из$ датель журнала карикатур, заявил в своей защитительной речи, что ес$ ли в какой$нибудь роже на карикатуре пожелать найти сходство с ли$ цом короля, то его можно отыскать, как только этого пожелают, даже

влюбом, хотя бы и очень отдаленном изображении, и в конце концов никто не будет гарантирован от обвинения в оскорблении величества.

Для подтверждения своих слов он на куске бумаги нарисовал несколь$ ко карикатурных лиц, из которых первое было поразительно похоже на короля, второе же походило на первое, но так, что сходство с коро$ лем не было слишком заметно; третье лицо походило на второе, а чет$ вертое на третье, однако же так, что это четвертое лицо совсем напо$ минало грушу и все$таки представляло слабое, но тем более забавное сходство с чертами любимого монарха. Так как присяжные заседатели все же признали Филиппона виновным, то он напечатал у себя в жур$ нале свою защитительную речь и в качестве одного из доказательств приложил к ней литографированный листок со своими четырьмя ка$ рикатурами. За эту литографию, известную под названием “Груши”, остроумный художник опять был привлечен к ответственности, и от нового процесса ожидают забавнейшей путаницы».

«Я думаю, Луи$Филипп – не бесчестный человек, он наверно не хочет зла, и ошибка его только в том, что он не понимает собственно$ го жизненного принципа. <...> Луи$Филипп забыл, что его правление родилось из принципа народного суверенитета, и в плачевнейшем заблуждении он пытается укрепить свое положение каким$то квазиле$ гитимизмом, сближением с неограниченными монархами и продол$ жением порядков периода Реставрации. Поэтому$то духи революции теперь негодуют и, принимая разные личины, нападают на него»15.

Однако важнейшим знанием, которое Гейне стремился распрост$ ранить с помощью своего нового языка (а он станет языком нашей современной прозы) и средствами печати, является знание того, что за каждым политическим вопросом стоит вопрос социальный. Осо$ бенно остро реагирует он на общественные антагонизмы – уже хотя бы из$за своего еврейского происхождения. Не последним результа$ том Французской революции была эмансипация евреев; что касает$ ся Германии, то там давно были отменены Гарденберговы реформы*,

*Князь Карл Август фон Гарденберг (1750–1822) продолжил государствен$ ные реформы в Пруссии, которые начал барон Генрих Фридрих фом унд цум Штайн (1757–1831). В ходе реформ, которые Гарденберг назвал «рево$ люцией сверху», был, в частности, принят «Эдикт о гражданском положении евреев» (подписанный 11 марта 1812 г. королем Фридрихом Вильгель$ мом III), согласно которому были отменены затрагивавшие евреев ограни$ чения в праве жительства и занятий, особые подати и исключительные зако$ ны. Евреи стали полноправными гражданами прусского государства.

которые осуществляли эту эмансипацию. Во Франции было по$дру$ гому, а кроме того, близкие Гейне ранние социалисты из школы Сен$ Симона выдвинули совершившее переворот в умах представление о том, что технические возможности промышленной революции надо использовать эгалитарно для распространения благ на боль$ шинство общества. В согласии с ними Гейне пишет:

«Уже здесь, на земле, хотел бы я, при благодатном посредстве сво$ бодных политических и промышленных учреждений, утвердить то блаженство, которое, по мнению набожных людей, воцарится лишь на небесах в день страшного суда»16. Ибо – так мог бы выразиться

иВольтер – «не существует <...> потусторонней награды за посюсто$ роннее воздержание».

Обсуждение состояния прессы и печатного дела и действовавших там ограничений заняло большое место во второй серии корреспон$ денций Гейне – они создавались в начале 1840$х годов, а позднее Гей$ не издал их в виде книги «Лютеция». Он подчеркивал невыносимость цензуры, но применительно к ситуации в Германии имел в виду одно$ временно и нечто более важное. Дело в том, что цензура есть отрица$ ние свободы печати, а в этом словосочетании в предмартовский пе$ риод подразумевалась прежде всего «свобода» и ее условия. Свобода печати в Германии до 1848 года означала просто свободу, ее требова$ ние было одним из главных, наряду с требованием конституции.

Цензура в предмартовский период стремилась воспрепятствовать политической артикуляции пока еще смутного недовольства эконо$ мически крепнущей буржуазии. Но в сознании буржуа цензура едва ли воспринималась вообще как ограничение, их больше волновали ограничения в экономической сфере – налоги, тиражи, и тот, кто хо$ тел просветить буржуазию относительно ее политических интере$ сов, вынужден был делать это, распространяя практические знания

иразвлечения. Вот Гейне и хвалит редактора «Альгемайне цайтунг» Кольба, «который столько сделал для распространения общеполез$ ных знаний, лучшего средства эмансипации, и вообще для полити$ ческого блага своих сограждан, сделал гораздо больше, чем тысячи хвастливых горланов»17. Сам Гейне идет навстречу и потребности в развлечениях, еще больше, чем во «Французских делах», насыщая репортажи сведениями обо «всем Париже» («Tout Paris»), о светском

иполусветском мире – бюргеров в мелких немецких государствах они привлекали своей экзотикой.

От глаз Гейне в Париже не укрылось, что просветительскому воз$ действию на развивающееся буржуазное общество может препят$ ствовать еще более суровая цензура. В 1840 году он анализирует ситуацию во французской печати; в тексте скрыто содержится пре$ дупреждение о грядущей схожей деформации в Германии.

«Если судить о французской прессе не по ее внешности, если за$ глянуть в ее внутреннюю жизнь, в конторы ее редакций, надо будет сознаться, что она страдает особым видом неволи, который совер$ шенно чужд немецкой прессе и, быть может, пагубнее нашей зарейн$ ской цензуры. <...> Ибо основание французской газеты связано с та$ кими расходами и трудностями, что издавать газету под силу только лицам, имеющим возможность рисковать крупнейшими суммами. Обычно поэтому деньги на основание газеты дают капиталисты или вообще промышленники; при этом они спекулируют на сбыте газе$ ты, если ей как органу известной партии удается приобрести влия$ ние, или же у них есть задняя мысль – впоследствии, как только газе$ та приобретет достаточное число подписчиков, с еще большей выгодой продать ее правительству. Таким образом, обреченные слу$ жить целям уже имеющихся партий или кабинета, газеты впадают в зависимость, стесняющую их, и, что еще хуже, в односторонность при всяких сообщениях, в узкую партийность, по сравнению с кото$ рой препятствия, представляемые немецкой цензурой, должны бы казаться веселыми гирляндами из роз»18.

Газеты и то, что в них содержится – информация и коммента$ рии, – подчиняясь законам рынка как объекты спекуляции, превра$ щаются в товар. Подвергающиеся постоянным манипуляциям, они должны тем не менее, с учетом определенных слоев покупате$ лей, быть включены в каталоги разнообразного ассортимента

иснабжены соответствующей этикеткой. Какое обратное воздей$ ствие оказывает это на редакцию и манеру подачи материала?

«Главный редактор французской газеты – кондотьер, защищаю$ щий и укрепляющий на ее столбцах интересы и стремления той пар$ тии, которая обещала ему хороший сбыт или денежную субсидию. Его помощники, его офицеры и солдаты повинуются в соответствии