Обаяние смутьяна

Фрейд – еще один «товарищ по неверию», который почитает Гейне не только из$за наглядной образности его мышления, прелести его языка, исполненного чувственности. «Поэты и фантазирование» («Die Dichter und das Phantasieren») – один из самых содержательных тек$ стов Фрейда, который так часто ссылается на Гейне еще и потому, что центральное место в творчестве немецкого поэта занимает сновиде ние. Фрейд находит тут в изобилии перенос, наплывы, вытеснение

иисполнение желаний – царский путь к подсознательному. Здесь предвосхищается и фрейдовская тематика «эрос – танатос». Гейне на$ чал разгребать вековой сор на широком поле сексуальности не умст$ венными усилиями интеллектуала$чернорабочего, а высвобождаю$ щим телесное начало дионисийским танцующим движением,

ив этом Фрейд видит художественное предвосхищение своего ана$ литического метода. Ему по душе ослепительный свет гейневской критики религии (в ней поэт – вполне критически настроенный че$ ловек Просвещения), принимает он – уж больно тонка цивилизаци$ онная корочка – и провидческое предостережение об опасности фун$ даментализма любой окраски, откат к которому возможен всегда,

ипотому Гейне рифмует Ochsen – Orthodoxen («Быки» – «ортодоксы»). «Мягкий» вариант с лейблом «нью$эйдж» они бы жестоко осмеяли.

АМаркса восхищает то, как Гейне в поэтической форме и благода$ ря ей умеет воздействовать на широкий круг людей своим универ$ сальным мышлением, своим vision du monde*, и то, как философия у Гейне возвращается в царство конкретного – подготавливая почву для материализма дела. И вот он ищет его расположения как ценно$ го союзника в «освободительной борьбе человечества», в эмансипа$ ции и секуляризации, охватывающей все сферы: политическую, религиозную, социальную, телесную. От критики бездумного подчи$ нения авторитетам в отсталой Германии до ярлыка «опиум народа», навешанного им на религию, – все это у Маркса идет от Гейне. Авто$ ру «Песни ткачей» и «Зимней сказки», благодаря которым поэт сде$ лался любимцем международного левого движения2, Маркс был обя$ зан стольким, что иногда смотрел сквозь пальцы на его слабости, которые не простил бы никому другому.

*Ви1дением мира (франц.).

Напротив, Гейне не разделял жесткого атеизма Маркса; как худож$ ник он всегда сохранял особую чувствительность к явлениям сак$ рального – при всей отстраненности от институционализирован$ ных «позитивных религий». Однако они сходились в беспощадной критике капитализма, бурно развивавшегося на их глазах. Отвергая кричащее неравенство в распределении богатства, оба они разделя$ ли представление о социальной справедливости, занимающей вы$ сокое место в еврейской религии. Никто никогда не смог бы поколе$ бать их убеждение: главное противоречие – во всем мире – есть противоречие бедности и богатства. А утверждение о чреватом по$ следствиями «столкновении» (clash) цивилизаций*вряд ли произве$ ло бы на них впечатление.

Интеллектуальное самопонимание именно этой тройки космопо$ литов – Ницше, Маркса и Фрейда, подобно Гейне обладавших между$ народной известностью, – стало влиятельным, создало традицию, распространившуюся, однако, больше за границей, чем в самой Гер$ мании. В немецком же народе жило подспудное недовольство (Ressentiment), в котором явственно отражалась оборонительная по сути борьба против современной цивилизации.

Ненависть, которую Гейне испытывал к официальной милита$ ристской Пруссии, была взаимной. В его адрес сплошь и рядом мож$ но было услышать: «еврей без роду и племени», причем подобные характеристики, злобные и обывательские, складывались в устойчи$ вый стереотип растлителя, подстрекателя, легкомысленного фран$ цузолюба. А космополитом мог быть – за редким исключением – только еврейский интеллектуал.

Ввильгельмовскую эпоху его поэзия пелась (хотя и в литературе

еелинию подхватили Фонтане и Шторм), продолжая существовать главным образом в салонах: стихи звучали как «песни на слова...»

Вкоролевско$императорской Австрии и далее продолжалось вы$ теснение Гейне, о чем еще в домартовский период* позаботились

*Намек на нашумевшую работу Сэмюэля Хантингтона «Столкновение ци$ вилизаций» (1996). – Здесь и далее звездочкой отмечены примечания пе реводчика.

* То есть до революционных событий марта 1848 г.

8 Немец – европеец – гражданин мира

Генц* и Меттерних. Все же проза Гейне была унаследована, хотя и в предельно банализированной форме, венским фельетонизмом с его сентиментальной слащавостью.

Связанная с Гейне традиция, которая сформировалась в немецком рабочем движении, так и осталась за пределами устоявшегося куль$ турного производства.

На рубеже XIX–XX веков молодые литераторы братья Генрих и То$ мас Манн, почитавшие Гейне – критика культуры, были редким исключением. Линию сатирической поэзии позднее продолжили Ведекинд и Тухольский. Лишь в Веймарской республике пали неко$ торые барьеры. А после падения Третьего рейха, в ГДР из Гейне сдела$ ли поэта$предвестника социализма и официального классика, тогда как в Федеративной Республике, после отдельных попыток обраще$ ния к наследию Гейне писателей из «Группы 47», группы «Май 68», по$ требовалось приложить усилия, чтобы обеспечить поэту более ши$ рокое признание. Открылся новый аспект – Гейне как один из предтеч Франкфуртской школы; ранее она уже восприняла наследие Маркса, Фрейда и Ницше, соотнеся их друг с другом в единой кон$ стелляции.

Во Франции поэзия Гейне и его эстетические концепции повлия$ ли на многих – от Бодлера и Нерваля до символистов; на рубеже XIX–XX веков ему досталось как родоначальнику философско$лите$ ратурного импрессионизма3; а позднее Анри Эйнe1* стал школьным классиком. Рецепция творчества Гейне, не прекращавшаяся вплоть до 1940 года, была прервана после войны чуть ли не на полстолетия на волне осуждения коллаборационизма – сотрудничества францу$ зов с немецким оккупационным режимом.

*

Опыт неравенства и противоречий Гейне накапливал с самого дет$ ства. Десятилетний мальчик из еврейской семьи поступил в Дюссель$

*Генц, Фридрих (1764–1832), австрийский политический деятель, публи$ цист, советник Меттерниха.

*Так французы выговаривают имя Heinrich Heine.

дорфе в лицей с иезуитским уклоном, ориентированный на француз$ скую культуру. Ментальность соучеников была совершенна иная, чем

уГейне, католическая. Гамбургский дядя$банкир успешно проворачи$ вал крупные финансовые операции, причем не только в Германии. Его брат, отец Гейне, обанкротился в Дюссельдорфе. Богатые кузины из Гамбурга оказались для юного Гарри Гейне недоступны, сказалась его бедность, социальная дистанция была слишком велика. А для тев$ тонских студенческих корпораций он был недостаточно немцем. Всюду он натыкался на жесткую систему, места для него в ней не оста$ валось. Его взгляд устремлялся к бессвязному, разобщенному, возни$ кала болезненная фиксация на противоречиях.

Сдругой стороны, Дюссельдорф в школьные годы Гейне находил$ ся под наполеоновским управлением – так что уже с самого начала

унего перед глазами имелось нечто европейское, открытое навстре$ чу миру. Обучаясь в университетах Бонна и Берлина, Гейне познако$ мился с ключевыми фигурами немецкой идеалистической филосо$

фии и романтизма, например, в салоне Рахель. Он побывал в Польше, Италии, а главное – в Лондоне; в суматошной метрополии, где царил закон «time is money», где сталкивались в борьбе эгоисти$ ческие интересы людей, трудно представить более разительный контраст с сонными немецкими городишками и стольными градами мелких государей.

Подобные впечатления подготовили его к Парижу, куда он пере$ селился через девять месяцев после Июльской революции. Взгляд изгнанника, сравнивающий общества и культуры, приводит к окон$ чательному осознанию относительности существующих структур, к пониманию того, что истина не одна, истин – множество, что ложь принимает всевозможные обличья, а потому противиться ей придется еще долго. Единственным надежным исходным пунктом остается собственная субъективность, собственное восприятие, преодоление противоречий через тематизацию собственной, ам$ бивалентной, ситуации.

Ангажированным интеллектуалом – задолго до понятия, пущен$ ного в оборот Сартром, – Гейне стал, сам себя уполномочив на вме$ шательство в актуальную политику. Он, по его словам, сделался «рупором общественности». Прекрасный пример – предисловие

к «Французским делам» (1832), это дышащее колоссальной мощью обвинение, брошенное в лицо репрессивному прусскому прави$ тельству4. Цель Гейне – не только в том, чтобы публично высказы$ вать возмущение и протест. Он всегда стремится будить критичес$ кую способность, желание требовать свобод и осуществлять их, подсказывать возможности открытого восприятия, большей широ$ ты его. Завоевать для литературы – в противовес цензуре – про$ странство политической общественности удалось Гейне только ча$ стично: в Германии ему недоставало публики, а возможно и соратников.

Гейне был убежден в том, что немецкая философия и французская политика соответствуют друг другу, и в том, что обе страны, сплотив$ шись, объединив свои «авангарды», призваны стать ядром будущей Европы – на базе гуманизма и прав человека. В себе он видел прови$ денциального посредника. В завещании поэта имеется такая фраза: «Великой задачей моей жизни было содействовать сердечному со$ гласию между Германией и Францией и разрушать козни врагов де$ мократии, которые используют международные предрассудки и враждебность в своих корыстных целях»5. Его ви1дение опережало время, это явствует хотя бы из того, что, прежде чем оно стало сбы$ ваться, последовали еще три немецко$французские войны.

Ницше, относя Гейне к немногим «хорошим европейцам», исхо$ дит и из других причин. Иронические кульбиты, с помощью кото$ рых Гейне уклоняется от всех попыток привлечь его на свою сторо$ ну, свидетельствуют о суверенном индивидуализме в обращении с культурными традициями, мифами, притязаниями на значимость. Современный опыт, говорящий о том, что несовместимые формы мысли и жизни могут прекрасно сосуществовать и что собственную идентичность нужно формировать в меру возможного, проявляется у Гейне по$разному – скажем, в пародийной самокритике.

Пример тому – афоризм Гейне: «Я отказался натурализоваться из боязни, что стану тогда, чего доброго, меньше любить Францию, как становишься холоднее к любовнице, законно сочетавшись с нею в мэрии. Я буду и дальше жить с Францией в незаконном браке»6.

Космополитом (по духу) Гейне оказывается там, где он антрополо$ гически универсализирует историческую, культурную и психологи$

ческую противоположность «эллинов» и «назореев»*: «…все люди – или иудеи, или эллины; или это люди с аскетическими, иконоборче$ скими, спиритуалистическими задатками, или же это люди жизнера$ достные, гордящиеся способностью к прогрессу, реалисты по своей природе»7.

То, что в среднем периоде творчества Гейне переходит на сторону «эллинов», соединяющих искусство и эрос, не обязательно свиде$ тельствует о презрении к тому «духовному принципу», который блю$ ли «назореи». Напротив, в утопическом горизонте оба полюса пребывают в гармонии. Придет ли он к ней, вплоть до революции 1848 года остается неясным. В 1830$е годы его космополитический сенсуализм находит поддержку в гётевском «Западно$восточном ди$ ване». Ругательный хор чопорных противников Гёте – это назореи.

*

Отношение Гейне к философии Гегеля, сыгравшего важнейшую роль

вего жизни в период учения в Берлинском университете, определя$ ется ходом истории и ее разрывами.

Его гегельянство приобретает новое качество после 1830 года, объединившись с французским ранним социализмом сен$симо$ нистского покроя. В трактате «К истории религии и философии

вГермании» (1834) он выступает как предтеча грядущего левогегель$ янства. Используя пантеизм для философского оправдания своего сенсуалистического принципа, он смыкается с Фейербахом в вопро$ се о реальном, чувственном, целостном человеке. До всего того, что так наглядно пропагандировал Гейне: выявления скрытого револю$

*Немецкое слово Nazarener обозначает: 1) назорея, еврея, который, соглас$ но Книге Чисел (глава 6), принял аскетический обет не пить вина, не стричься и не прикасаться к мертвому телу. Назореями были Самсон, Самуил, Иоанн Креститель, Иисус Христос; 2) назарея, члена группы хрис$ тиан из евреев, которые продолжали соблюдать Закон Моисея (т. е. не от$ меняли обрезания, субботы и пищевых запретов); 3) жителя Назарета; 4) назарейца, представителя группы немецких художников$романтиков XIX века, стремившихся обновить христианское искусство. Глава школы – Иоганн Фридрих Овербек (1789–1869). Есть и другие значения. Различе$ ние «назареи» – «назореи» в русском языке проводится нечетко. Что каса$ ется Гейне, то он имел в виду, вероятно, назореев (первое значение).

ционного содержания диалектики и убежденности в необходимости перестройки гегелевской философии истории, рефлексии об отно$ шении теории и политической практики, – младогегельянцы дошли лишь годы спустя.

Вгейневской картине эмансипированного общества постулату

оликвидации материального страдания соответствует гедонистичес$ кая, природно$инстинктивная компонента. Предвосхищая Герберта Маркузе, Гейне настаивает на удовлетворении потребностей, прими$ рении человека с внутренней и внешней природой, а имплицитно – на взаимопроникновения рациональности и чувственности.

В1844 году, в год создания поэмы «Германия. Зимняя сказка», Гей$ не, вспоминая свой трактат о философии, подводит итог:

«С ниспровержением старых религиозных доктрин утратила свои корни и старая мораль. <…> Уничтожение веры в небеса имеет не только моральное, но и политическое значение: массы не хотят бо$ лее с христианским смирением нести тяготы земной юдоли, они жаждут блаженства на земле»8.

Вместе с пантеизмом божественные права человека конфискованы, и «сознание своей божественности, – как надеялся Гейне, – вдохновит человека на проявление ее»*; это означает: люди перейдут к политике, после того как в философии «будет благополучно завершен великий круговорот». Именно это должен совершить «разум в истории».

Но он этого не совершил. В неудавшейся революции 1848 года, протекавшей, на взгляд Гейне, по гротескно неверному пути, совпали для него политическая и личная катастрофы; болезнь (крах тела) рассматривается по аналогии с крахом истории: и он (Гейне), и она (история) – побежденные. Диалектика, во всяком случае, проявляет$ ся в саркастических формулировках: если он и политика регресси$ руют, то его болезнь прогрессирует. Уже в статьях о февральской ре$ волюции он задается вопросом: «Действительно ли дела этого мира управляются разумной мыслью, мыслящим разумом? Или ими пра$ вит смеющийся гамен, Бог$случай?»9 Несколько месяцев спустя, по$

*Гейне Г. К истории религии и философии в Германии // Собрание сочинений в 10 т. М., 1956–1959. Т. 6. С. 72. (Перевод А. Горнфельда.) – Далее цитаты из текстов Гейне даются в русском переводе по этому изданию.

сле варварского подавления июньского восстания, он пишет своему издателю Кампе: «О современных событиях ничего не говорю; это вселенская анархия, мировая каша! Господь явно помешался»10. Исто$ рия предстает как воплощение неразумия, иллюзии развеяны на широком фронте: поэта ужасает бессмысленность страданий погиб$ ших. Он отказывается от собственной, еще недавно пропагандиро$ вавшейся гегельянско$сен$симонистской идеи прогресса, а с ней – от телеологической концепции философии истории. Если, как это часто бывало в прошлом, подлость, интрига, преступление постоян$ но торжествуют над добром, героическое неизбежно терпит пора$ жение, а верх берет вечно повторяющийся оппортунизм, то справед$ лива модель истории как круговорота: вечное возвращение одного

итого же с негативными предзнаменованиями. Третий крупный сти$ хотворный цикл Гейне, «Романсеро», варьирует, – перебирая все ли$ рические регистры, – тему торжества силы, гибели героя и победы худших.

Через год после выхода в свет «Романсеро» – в декабре 1851$го – ситуация достигает низшей точки: Луи Наполеон совершает государ$ ственный переворот. Гейне расценивает положение как европей$ скую катастрофу и предвидит то время, которое, возможно, «объявит весь предыдущий труд его жизни заблуждением или безумием»11 (как записал Альфред Майснер после посещения больного поэта).

Через несколько недель после coup d’е1tat*, в феврале 1852 года, Гейне пишет своему «давнишнему соратнику» – редактору Аугсбург$ ской «Альгемайне цайтунг» Густаву Кольбу, который оказывал ему со$ действие еще во времена корреспонденций из Парижа (1831 год) – в том числе и в борьбе против цензуры:

«Прекрасные идеалы политической морали, законности, граждан$ ской добродетели, свободы и равенства, розовые сны на заре восем$ надцатого века, за которые так героически шли на смерть наши отцы

икоторыми мы грезили вслед за ними, мы, готовые, как и они, идти на смертную муку, – все они лежат у наших ног, разгромленные, раз$ битые, словно фарфоровые черепки, словно подбитая дичь, – но я умолкаю, и вы понимаете почему»12.

*Государственный переворот (франц.).

Через двадцать лет после смерти Гегеля Гейне подводит горький итог, оказалось, что битвы были напрасны, время повернулось вспять и вся Европа застыла в «состоянии духовной осады». Прежде Франция стояла во главе движений за эмансипацию; теперь, после «18 брюмера Луи Бонапарта»13, историческая и международная си$ стема отсчета, на которую опиралась философия Гегеля и полити$ ческая деятельность его учеников, была надолго подорвана. Париж, этот новый «Иерусалим» свободы14, как после революции 1830 года славил его Гейне, становится центром движения вспять, а Вторая им$ перия – государством с тоталитарными чертами.

В Германии в те годы обостряется полемика с Гегелем, который – как и немалое число его учеников – восторгался французской «нрав$ ственностью»; для консервативной буржуазии это понятие, очевид$ но связанное во многом с пресловутой революционной традицией Франции, стало ассоциироваться с коммунизмом; необходимо было отделить экономический либерализм от демократии, спасти его против нее и ослабить «социальное движение» настолько, чтобы оно повернуло вспять. В последних стихотворениях Гейне$«Лазарь» схватывает общественную ситуацию этой постреволюционной со$ временности в образах болезни и, – глядя на разгул социал$дарви$ низма, этого воплощенного неразумия истории, – мира животных.

Ощущая себя жертвой истории, Гейне – с критическим задором, ничуть не остуженным скепсисом, – видит негативность уродливого еще четче. Инструментализация всех жизненных отношений, углубля$ ющийся раскол общества, – когда на одной стороне скапливались деньги, собственность, власть, а на другой росли бедность, нищета, пре$ ступность, – а также элегантно$кокетливое показное благочестие и сдержанный эстетизм, на одной стороне, и отчаяние или немое при$ мирение с нищетой, на другой, – все это относится к социальной пато логии, которая, в каком бы опосредованном виде это ни осуществля$ лось, лежит в основе и патологии эстетической. Даже из вопиющего раздрая поздний Гейне ухитряется высекать поэтические искры.

...Куда страшнее, чем волки и совы, И всякие твари со дна морского Те бестии, что не в лесах, а тут –

В блестящей столице, в Париже живут. Сей пьющий, поющий, танцующий край Для ангелов – ад и для дьяволов – рай15.

Ад как нормальное состояние – вот последний опыт Гейне. «То, что все идет “и так далее” и есть катастрофа»16. Личная беда – схожая с бедой Иова – заставляет его даже вступить в диалог с «Богом отцов», как ответственным за боли; это «требование душевного самосохра$ нения», но и в нем чувствуется иронический подтекст17.

Надежда мерцает только в уверенности, что его творчество будет жить:

Краса твоя навек увянет; Она пройдет, ее не станет. Судьба иная у поэта:

Он не вполне умрет для света, Не ведая уничтоженья, Живет в стране воображенья;

То – Авалун, мир фей чудесный18.

ПРИМЕЧАНИЯ

Подзаголовок настоящих исследований отсылает к моей книге «Эстетика и полити$ ка – проза Генриха Гейне» («А3sthetik und Politik – Heinrich Heines Prosa»), которая вышла в 1971 году в издательстве «Ханзер» в Мюнхене.

Собранные здесь тексты приближаются по форме к эссе, которые могут читаться не$ зависимо друг от друга. Некоторые формулировки неизбежно повторяются – они могут вызвать эффект «дежа вю». Примечания сведены к минимуму.

1Ницше Ф. Ecce homo // Сочинения в 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 713. (Перевод Ю.М. Антонов$ ского.)

2Robert Minder, Unverfroren, avantgardistisch (U3ber H. Heine), Su3ddeutsche Zeitung, 8./10. Dez. 1972.

3 Henri Lichtenberger, Heinrich Heine als Denker, Dresden 1905, S. 8f.

4 См.: Гейне Г. Собрание сочинений в 10 т. М., 1956–1959. Т. 5. С. 240 сл.

5 Heine H. Sа3mtliche Werke (Hg. Ernst Elster), Leipzig und Wien 1890.

6 Гeйне Г. Указ. соч. Т. 9. С. 144. (Перевод Е. Лундберга.)

7 Гейне Г. Указ. соч. Т. 7. С. 15. (Перевод А. Федорова.)

8 Гейне Г. Германия. Зимняя сказка // Указ. соч. Т. 7. С. 429. (Перевод Е. Пуриц.)

9 Heine H. Sа3mtliche Werke, Leipzig und Wien 1890. Bd. VII, S. 383f.

10Гейне Г. Указ. соч. Т. 10. С. 231. (Перевод Е. Закс.)

11Alfred Meissner, Ich traf auch Heine in Paris. Erinnerungen, Berlin 1978, S. 253.

12Гейне Г. Письмо Густаву Кольбу от 13.02.1852 // Указ. соч. Т. 10. С. 311–312. (Перевод Е. Закс.)

13Произведение Карла Маркса под этим названием увидело свет в 1852 г.; см. также: Domenico Losurdo, Zwischen Hegel und Bismark. Die 48er Revolution und die Krise der deutschen Kultur, Berlin 1993, S. 84 ff.

14Гейне Г. Путевые картины // Указ. соч. Т. 4. С. 432. (Перевод В.А. Зоргенфрея.)

15Гейне Г. Вавилонские заботы // Указ. соч. Т. 3. С. 174. (Перевод Л. Гинзбурга.)

16Walter Benjamin, Zentralpark (35); in Gesammelte Schriften, Frankfurt/M. 1974, Bd. I, S. 683.

17Wolfgang Preisendanz, Der Ironiker Heine. Ambivalenzerfahrung und kommunikative Ambiguita3t; in: G.Ho3hn (Hg.), Heinrich Heine, A3sthetisch$politische Profile, Ffm. 1991, S. 112. По поводу еврейской проблематики см.: Siegbert S. Prawer, Heine’s Jewish Comedy, Oxford 1983, а также: Walter Hinck, Die Wunde Deutschland. Heinrich Heines Dichtung im Widerstreit von Nationalidee, Judentum und Antisemitismus, Ffm. 1990.

18Гейне Г. Рожденные друг для друга // Указ. соч. Т. 3. С. 193. (Перевод Е. Дмитриевского.) Указание на воображаемый Авалун, царство фей, представляет собой автоцитату; см.: «Атта Тролль. Сон в летнюю ночь», глава XX:

А прелестная Абунда Так боится назарейца,

Что дневной досуг проводит В неприступном Авалуне.

Этот остров затерялся В тихом море романтизма.

Только конь волшебной сказки Долетит к нему на крыльях.

Гейне Г. Указ. соч. Т. 2. С. 229–230. (Перевод В. Левика.)

Гейне с присущим ему эротизмом не замалчивает своего – вынужденного – пре$ вращения из эллина обратно в назорея, из сенсуалиста в спиритуалиста, он тематизи$ рует его в нескольких стихотворениях.

Вот, например, как он иронизирует над собой – в весьма земном перифразе «Пес$ ни песней», написанном в годы прогрессирующей физической немощи.

Женское тело – это стихи, Они написаны Богом, Он в родословную книгу земли

Вписал их в веселии многом.

<…>

Да, день и ночь зубрю я ее, Без отдыха, ночь и день я; Стали сохнуть ноги мои, – Это все от ученья.

Гейне Г. Песнь песней // Указ. соч. Т. 2. С. 170–171. (Перевод Ю. Тынянова.)

Так что в конце концов ему остается только сублимация, которой он дает выход в саркастическом стихотворном образе.

Поистине мы образуем Курьезнейший дуэт: Любовница еле ходит, Любовник тощ, как скелет.

<…>

Но только пред месяцем лотос Раскроется, в лоно цветка Не жизнь плодоносная льется, А жалкая строка.

Гейне Г. Лотос // Указ. соч. Т. 3. С. 300. (Перевод В. Левика.)

Гейне и Беньямин в Париже

О двойном изгнании двух немецких интеллектуалов

Предварительное замечание

В 1834 году в Париже под названием «Tableaux de voyage» вышли в пе$ реводе на французский «Путевые картины» Гейне. В них содержалось не только первое описание товара как нового фетиша буржуазного мира, но и понятие современности, переведенное как modernite.1 Бла$ годаря Бодлеру это понятие впоследствии сделало хорошую карьеру.

Через сто лет – в 1934 году – Вальтер Беньямин написал в Париже для «Института исследования фашизма» текст, озаглавленный «Автор как производитель» («Der Autor als Produzent»). В следующем году по$ явилось «Произведение искусства в эпоху технической воспроизво$ димости». В этих работах Беньямин пытался ухватить новые аспекты современности (Modernita3t), причем одновременно в эстетическом и политическом плане. Они возникли рядом с «Парижскими пасса$ жами» («Passagen$Werk»)*, которые были задуманы как opus magnum, но так и остались фрагментом.

*Позволим себе привести цитату из эссе Сергея Земляного «Ненаписанное и его авторы. Об одном пограничном модусе бытия в культуре»: «Наиболее внятно о ней <о работе “Парижские пассажи”. – Прим. перев.> написал близкий друг Беньямина Гершом Шолем через 25 лет после смерти ее авто$ ра: "С 1927 года позади опубликованных творений Беньямина маячил претерпевший много метаморфоз план другой работы, где он попытался проверить и воссоединить свою философско$историческую и свою худо$ жественную интуицию, обратившись к материалу высочайшего ранга. Первоначально Беньямином было задумано эссе "Парижские пассажи" – о тех возникших в середине XIX века, обрамленных магазинами и кафе [остекленных] проходах [между улицами], которые стали характерной чертой метрополий. Затем данная тема все больше и больше расширялась, разрастаясь в философско$исторический труд, который он в конце кон$ цов вознамерился назвать “Париж, столица XIX века”… (“U3 ber Walter Benjamin”. – Fr.$am$M.: Suhrkamp, 1968)» // Независимая газета. 2000. 14 сент. – В.А. Подорога перевел эссе Беньямина «Париж – столица XIX ве$ ка», см.: Историко$философский ежегодник ’90. М., 1991. С. 235–247. «Passagen$Werk» он переводит как «Труд о пассажах».

Интервал в сто лет выявил общую черту обоих эмигрантов, весьма озабоченных своей независимостью и отстраненностью, – их зор$ кий глаз; мало кто был так предрасположен к восприятию и усвое$ нию элементов французской интеллектуальной атмосферы, иными словами, к тому, чтобы сделать продуктивным пребывание в париж$ ском изгнании.

I

Своего рода упущением (если не вытеснением) можно считать то, что Беньямин – ведь он более десяти лет был поглощен Парижем се$ редины XIX века – практически полностью игнорирует творчество Гейне, которое по большей части относится к периоду парижской эмиграции (1831–1856).

Сразу можно было бы обвинить во всем Карла Крауса, чьи инвек$ тивы в адрес Гейне закрыли (после 1910 года) доступ к его поэзии и прозе целому поколению интеллектуалов в Германии и Австрии. Гершома Шолема, который косвенно признал данный факт1, это за$ тронуло в той же мере, что и Беньямина, Брехта или Канетти, а в ка$ кой$то период – и Адорно. То, что Краус подвел эпигонов Гейне под формулу «сентиментализм и фельетонизм», вполне имело под собой основание; между тем коварство заключалось в том, как он сваливал это на мнимого виновника. Все же некоторые стихотворения Гейне Краус принимал.

В связи с этим как будто понятно, что молодой Беньямин, углуб$ ленно занявшийся ранними романтиками и, видимо, слабо знавший Гейне, пытался отвергнуть его, как их литературного эпигона, при$ няв на веру этот смертный приговор. После 1933 года ситуация при$ обрела иной оборот.

Парижский Гейне не только стал в глазах части эмигрантов ин теллектуалом в изгнании par excellence, – что многим дало повод отождествлять себя с ним больше, чем следовало бы; Лукач и другие стремились выявить теперь новые качества его творчества – или раскрыть те, что были затушеваны критикой Крауса, а также предше$ ствующей прусской реакционной критикой. Но хотя Адорно и Вер$ нер Крафт2 в своих письмах в середине 1930$х годов настойчиво указывали Беньямину на Гейне – имея в виду подготовительную ра$

боту Беньямина над «Парижскими пассажами», – он не воспользо$ вался советами и даже отверг их.

Эта сознательная слепота по отношению к Гейне тем удивитель$ ней, что Беньямина даже при беглом знакомстве прежде всего с поздним творчеством поэта могли бы просто наэлектризовать многочисленные точки соприкосновения с проблематикой Бодле$ ра: в «Лютеции», «Романсеро», в последних стихотворениях, в его предисловиях и послесловиях к собственным текстам – в размышле$ ниях о противоречиях в отношении между эстетикой и политикой.

Уже в раннем творчестве Гейне Беньямин мог найти столь важные мотивы для его проекта «предыстории модерна» и уж подавно для материалистической метаморфозы этого проекта, где расшифровы$ ваемый буржуазный мир образов, возникающих в реальности и сно$ видении, он предлагал разгадывать как «ад», а ханжеский контекст выразительных средств прослеживал до фетишистского характера товара. In nuce эти мотивы Беньямин мог бы найти в пятистранич$ ном лондонском фрагменте3, этом густейшем концентрате и явно наиболее аналитичном описании Лондона в XIX веке. Оно обретает перспективную прозрачность, поскольку впервые один все еще позднеромантический поэт отдается – предает свою субъектив$ ность – современной метрополии: «столице мира» и банков, в кото$ рой всё и все движутся в беспрерывной суете, как бы погруженные в безликий поток денег и этим потоком направляемые. Благодаря своей сейсмографической чувствительности Гейне ухватывает взглядом outcast*двойственность буржуазного общества, расколото$ го на тех, кто располагает средствами производства и собственнос$ тью, и тех, кем располагают: экономическое и социальное неравен$ ство продолжает существовать под прикрытием идей свободы и равенства, провозглашаемых политиками.

Это 1828 год. В центре лондонского фрагмента4 пребывает то вар – Гейне композиционно выстраивает текст, ориентируясь на этот центр, – как новый фетиш буржуазного мира. Его «поразитель$ ный волшебный блеск» описывается чуть ли не как магический. Псевдо$сакральное пространство витрины, в которой товары тор$

*Изгоя, отщепенца (англ.).

жественно покоятся, подобно культовым предметам, побуждает за$ стыть в благоговейном восторге. Здесь теснятся и другие мотивы Бе$ ньямина – масса, мода, проститутка, толчок узнающего взгляда из анонимной толпы прохожих, есть и отмеченные им у Бодлера впе$ чатления поэта, который, пробираясь в толпе, получает от нее тума$ ки; есть и опьянение одинокого человека, затерявшегося в лабирин$ те столичного города.

II

Эпитеты, которыми Гейне наделяет понятие Modernita3t – он приду$ мывает это слово в 1826 году, оно встречается и в «Путевых карти$ нах» (во французском варианте через несколько лет оно будет пере$ дано словом modernite1)5, – «безбрежная и безрадостная». Имеется

ввиду та абстрактность, которая с «победой англичан», «индустриа$ лизма», изгоняет веру, делает невозможным романтическое погруже$ ние во внутренний мир и гасит великие традиции; все это Гейне на$ блюдает с поэтической меланхолией. Абстрактное, сомнение, утрата наивности – все это переймет Бодлер, определяя понятие modernite1, но оно у него, после провала революции 1848 года, попадает в кон$ текст, сильно выхолощенный приступами веры в прогресс. Лукач

всвоей работе о Бальзаке подчеркивает, что в эпохи исторического перехода – такие как Июльская монархия*Луи Филиппа, эта фаза за$ хвата власти aristocratie financie2re*, – стали возможны глубочайшие и острейшие постижения стихийных сил общественного самовос$ производства: гораздо больше, чем впоследствии, когда история опять войдет в свои берега, новое выпадет в осадок, и все станет уже второй натурой; новое, на его взгляд, оказывается действенным именно по контрасту к воспоминанию о только что прошедшем.

Если перенести это на проект Беньямина, то правомочен вопрос: может быть, предыстория модерна – если уж исходить из предпосы$ лок автора и рассматривать только Париж как историческое место действия для такого масштабно задуманного культурсоциологичес$ кого и историософского труда – уходит корнями в более раннюю

*Правление Луи Филиппа (1830–1848). * Финансовой аристократией (франц.).

эпоху: не Второй империи*, а в период после 1848 года, в предшест$ вующую эпоху, жившую под лозунгом «enrichissez$vous»*. Судьба ис$ кусства в XIX веке становится понятней после 1830$х годов, с их го$ раздо более зримыми разновременностями, чем в реставративной Second Empire***. Распад литературных школ на публицистическом рынке, уже сильно пропитанном духом коммерции, новые веяния

впрессе (начиная с 1836 года: фельетонный роман, рекламное дело, снижение наполовину стоимости подписки), «утраченные иллюзии» при переходе искусства в разряд товара, что уже фиксируют Бальзак и Гейне, – все это приходится на Июльскую монархию. Такие крите$ рии, как художественная оригинальность и новизна, потребная для рыночного товара уникальность, выход на сцену «интеллектуально$ го» художника, который не зависит от своего вдохновения, манипу$ лирует им и учится его вызывать по желанию, – уже встречаются

вхудожественном авангарде до Февральской революции****. Да и за$ щита принципа абсолютной независимости художника, принципа L‘art pour l’art*****, как вынужденная оборона против эксплуатации творчества в коммерческих, технических или политических целях, также становится предметом дискуссии в этот период.

III

В год смерти Гегеля (1831) Гейне придумывает понятие «супранату$ ралист»; слово подхватил Сент$Бёв, произведя из него «супранатура$ лизм», сделавший во Франции успешную карьеру: через Бодлера и Нерваля он ведет к surre1alisme Аполлинера и Бретона6. «Внутреннее сновидческое созерцание» (innere Traumanschauung), которое Гейне ставит на место традиционного принципа подражания, – это вооб$ ражение, восходящее к сновидению как своему основному условию. Воображение как способность открывать скрытые соответствия («correspondances» у Бодлера) между вещами, родственные связи

*Правление императора Наполеона III (1852–1870).

*Обогащайтесь!» (франц.)

***Второй империи (франц.).

****1848 года.

*****Искусство ради искусства (франц.).