Жизнь и клинические случаи. Рассказы

чай из трав, плавать в реке, ходить по лесу, а потом вечером, поужинав, сидеть у костра, пить чай, разговаривать и смотреть на реку, воды которой текут и текут, не обращая внимания на тех, кто наблюдает за ними с берегов. Про это чудесное место мы узнали от знакомых, которые ездили туда ежегодно. Вот мы решили как-то составить им компанию, а потом влюбились в это место.

В наш второй приезд в реке уже лежали несколько сосен, которые устремлялись в небо в прошлый наш приезд, а теперь корни торчали вверх, а под ветками и могучими стволами поселились рыбки. Мы много плавали в быстрых водах реки, гуляли, ловили рыбу, сидели вечерами у костра. И вот — вечер субботы, мы пьем чай и обсуждаем, глядя на реку, день завтрашний — воскресенье, первое августа.

Я специально для посещения храма собиралась взять на реку юбку и платок. По дороге уже стало понятно, что юбка осталась лежать, где лежала, а платок я точно помню, что брала, но, перерыв всю палатку, его не обнаружила. Стали собираться тучи, подул ветер, и все предвещало дождь, а значит, и размытую дорогу, и решили мы никуда завтра не ехать. Ночью дождь таки был, утром встали, поплавали и почему-то решили все-таки ехать, только не полным составом, а мы вдвоем с Юлей.

Ближайший храм, который мы знали, был в Козельце. Храм необыкновенной красоты и интересной истории. Сели мы в машину и поехали, прихватив с собой одного Юлькиного ребенка. Я еду и думаю, что вот я такая невнимательная, юбку вообще забыла, на мне длинные широкие шорты, хоть футболка есть приличная, и это хорошо, яркие резиновые тапки как раз с красным от загара лицом хорошо сочетаются. И волосы мокрые, короче, вид еще тот, но хочется мне в такой день на службу попасть. Вот и еду, пусть меня люди простят за внешний вид, вдруг я кого смущать буду.

Приезжаем к Херувимской. Народу в храме много, для того чтобы свечи купленные поставить, надо протискиваться. Стала я возле иконы, только свечку поставила, вдруг какое-то движение непонятное. Расступаются люди и выносят полусидящего на их руках дедушку непритомного. Дедушку проносят мимо, часть людей вслед за ним сразу подалась, я поворачиваюсь к выходу, туда, где дедушка и толпа.

—Пропустите, пожалуйста, я врач! — Голос мой громкий, толпа впереди гудит и расступается пропуская.

Больше никто на докторскую роль не претендует, посмотрим, что там с дедушкой. Рядом с ним стоит моя Юля с испуганным лицом.

—Я видела только один раз человека такого цвета, и он был давно мертвый, — она шепчет

мне на ухо и заглядывает в глаза, ожидая от меня какого-то ответа.

—Вызовите «скорую»! Расступитесь, пожалуйста! Воздух дайте, чтоб проходил!

Дедушка ужасного цвета и вида, народ склоняется над ним, воруя последний кислород, и я рискую дедушку потерять совсем уже скоро.

Сейчас я не помню уже всех своих действий, чувств и подробностей реанимации, помню, что пульса я не нашла, помню мой внутренний призыв к Богу и как будто по чьей-то подсказке дедушка получил от меня прекардиальный удар. Ответная реакция была быстрой, шумный вдох, и вот он пульс и дальше ответ на болевые нажатия, которых не было сначала. Трепещут ресницы, есть движение глаз и реакция на свет. Господи! Помоги мне!

—Как его зовут, кто знает?

—Иван.

Самый лучший звук для человека — это его имя. Человек цепляется за него и сейчас, я зову дедушку по имени, стараясь удержать на себе этот мутный взгляд.

Хлопаю его по щекам и жму болевую точку между пальцами.

— Иван! Вы слышите меня? Открывайте глаза давайте! Смотрите на меня! Держитесь, пожалуйста, «скорая» уже едет! Живите, дедушка, пожалуйста, — я кричу и в ответ вижу взгляд.

—Тише, — пожилая женщина трогает меня за плечо, — в церкви служба идет, а вы тут раскричались!

Дедушка явно пришел в себя и норовит уже сесть, но я укладываю его назад.

—Вы будете причащаться?

—Нет, не думал сегодня.

—А надо бы! Вот надо сказать священнику, что вы тут умирали только что и, может, Господь вернул вас для причастия! — Я настойчивая, на правах главного человека в данный момент.

К ожившему дедушке интереса у народа куда меньше. Вот выбегает мальчик-пономарь. Он знает дедушку, а я знаю этого мальчика. Мы приезжали как-то в этот храм с мужем, и этот пономарь был здесь тогда и нам все показывал.

—Вы не помните меня? Мы приезжали весной с мужем сюда, и вы нас везде водили, еще рассказывали, что в семинарию собираетесь. Мой муж священник — высокий такой, мы еще журналы оставляли. Мы из Киева.

—Да, я помню! Ой, матушка, вас прямо Бог сюда послал. А я вас и не узнал, даже не подумал, что вы можете матушкой оказаться.

—Да, это правда, я не очень одета. — Может,

ине стоило признаваться.

Смотрю одним глазом на дедушку. Вот и «скорая» приехала. Да, время приезда рекордное прямо. Но может оказаться, что тут одна-единственная машина.

Служба закончилась, и народ выходит из храма. Дедушка все еще сидит тут на лавочке, а возле него сидит фельдшер со «скорой» и меряет ему давление.

Ну вот и хорошо. Все хорошо закончилось. Но меня трусит мелкой дрожью, хочется пить, и вспоминается стих Юлии Друниной:

Я только раз видала рукопашный, Раз — наяву. И сотни раз — во сне…

Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне.

Да, что-то похожее я сейчас ощущаю. Заходим в храм. Моя спутница смотрит на

меня и молчит.

Мы постояли какое-то время, а потом поехали еще на базар, где бурлила жизнь, продавали все, что можно продать, и я запомнила коренастого загорелого мужчину, продававшего сидящего в корзине гуся со связанными лапами.

А потом мы из Козельца уехали и вернулись на реку, где нас ждали мужчины с детьми. Где текли быстрые воды и шумели сосны. Мы сидели вокруг котелка, ели что-то приготовленное мужчинами и рассказывали о том, как мы провели время на службе в день памяти преподобного Серафима.

Вокруг было некоторое затишье, какое бывает перед дождем. А потом начался дождь, он приближался по реке, и было видно, как он

приближается, падая тяжелыми и быстрыми каплями на быструю воду реки. Мы залезли в палатки и переговаривались, а потом стали читать Евангелие. Кроны деревьев раскачивались, дождь шумел и обильно поливал землю, река стала темной, как небо, и молнии сверкали вокруг. Но нам было как-то тихо, хорошо и радостно, и вспоминались слова Преподобного о том, что для спасения тысяч вокруг надо стяжать в себе дух мирен. И буря вокруг этому не помеха.

УЖИН

Ужин — это когда день закончился наполовину. Еще предстоит вечернее обезболивание и списывание препаратов строгой отчетности, но все основное сделано, все параметры записаны, назначения выполнены или ожидают больных рядышком. Посетители в большинстве своем уже ушли домой, клизмы поставлены, ну и т.д.

Ужин был традиционной частью работы. Это самое святое. Его никогда нельзя пропустить. Центральной фигурой ужина была жаренная в духовке картошка. Почищенная картошка, разрезанная на четыре части. Иногда туда добавляли сало. У нас в раздатке стояла настоящая плита. Она творила чудеса. Вторым обязательным блюдом были горячие бутеры, они засовывались после картошки туда же. Всегда делались салаты (санитарки носили на ужин картошку с капустой и сало), но что в него еще положили, оказывалось для многих сюрпризом. Котлеты, колбаса и яйца — это складчина. Кто что принес. Почти всегда к чаю были конфеты или тортик. Кстати, чай пили после созвона с главным, а иногда и после обезболивающих, то есть это была вторая

часть ужина, переваливающаяся иногда за полночь.

Говорят в реанимациях все и всё пьют. Пусть говорят. Пусть попробуют там поработать один день. Давным-давно, когда страна, в которой мы жили, называлась по-другому, тогда выдавали на смену 400 мл спирта. Половина его шла на нужды сотрудников и разводилась к ужину компотом. За ужином собирались: ответственный дежурный (это гость, ему полагалось прийти со своими харчами), наш доктор, три медсестры, две санитарки, лаборатория. Иногда на огонек заглядывали сестры из других отделений, как личные гости, иногда сюда присоединялись чьито родственники, ставшие практически членами коллектива, потому как их больной очень полюбил наше отделение и вместо того, чтобы свалить через положенных ему от трех до семи дней, валяется у нас уже две недели.

Ужин — это вкусно, весело, даже в реанимации. Тут острее ощущаешь ценность жизни и ее мимолетность. А еще реанимация учит тому, что за все в жизни человек начинает отвечать еще тут. Иногда это страшно, иногда это величественно, иногда это поучительно. Еще невозможно объяснить некоторые субъективные оценки. Вот есть люди, возле которых ты добровольно проводишь каждую свободную секунду. Есть те, у которых никогда не возьмешь предложенных к чаю «от чистого сердца» сладостей. Не нужно нам

от вас ничего. Спасибо. Нам бы со своей жизнью разобраться, а вас мы уже прочувствовали. Не так грешки замаливают. У того, кому вы говна в жизни подсунули, вот у него идите и просите прощения, если сможете, конечно. У вас на лбу бегущая строка, кто вы такой. Мы тут не ангелы, нет, и не санитары леса. Мы беспристрастные свидетели и такие же помощники.

А еще у нас был балкон. И летом он всегда открыт. Там открывается чудесный вид на виварий и на мусорку. Все любят там сидеть. В августе там летают летучие мышки и выбивают сигареты из рук курящих (следят за здоровьем, не иначе). Если не позакрывать в августе окна, то мышки залетят в отделение, будут носиться по коридорам, пока не найдут, где переночевать. Они что-то знают. Они не просто так выбирают места и палаты. Мистика? Нет. Законы вселенной. Реанимация — место воплощения части законов. Воют собачки на мусорке. Потом собачек не стало, зато появились бомжики. На балконе часто пьют по второй чашке чая. Это совсем ночь. Больные в большинстве своем спят. Спят соседние дома. Спят другие отделения. Реанимация никогда не спит полностью. Она даже не дремлет. Она бдит. В один или два открытых глаза. Сейчас ночь. А скоро рассвет, а потом снова прийдет время ужина. С другими участниками и измененным меню. И мне кажется, что так будет здесь до конца времен.

ЖИЗНЬ И КЛИНИЧЕСКИЕ СЛУЧАИ

Длительно лежащие в отделении больные становятся близкими людьми. Это плохо и хорошо. Плохо, потому что когда они уходят, то не минет вас боль от потери близкого. Хорошо, потому что когда они уже не с нами, ты вспоминаешь не клинический случай, а целую жизнь человека. Про которую узнал от первого лица.

Таня. Ей двадцать пять лет. Ее сынишка все время спрашивает через папу, когда мама вернется домой. Таня нежная и красивая, когда она говорит тихим и покойным голосом, хочется, чтобы она говорила и говорила, потому что речь ее мягкая и приятная, как она сама.

Однажды Таня попросила, чтобы пришел священник. Отец Михаил высокий и твердый. Он всегда находит нужные слова. Мы заходим в палату, бужу ее:

— Таня, проснись!

Тяжелые веки поднимаются с трудом. Ей уже давно нехорошо.

—Здравствуй, Танечка! — Голос батюшки звучит добро и уверенно, как будто он знал ее всю жизнь,

асейчас просто в очередной раз пришел к ней.

—Ты боишься смерти? — он смотрит на лежащую уставшую Таню так, как будто спросил ее о чем-то добром и радостном.