Жизнь и клинические случаи. Рассказы

Не помню, просила ли я у Господа, чтобы мама та осталась-таки мамой? Нет, наверное, потому что я давно поняла, что неисповедимы пути Господни и что у этого ребенка есть возможность обрести другую маму.

Я иду по коридору. Жара ощущается и тут, хотя окна в родзалах раскрыты. Мой белый халат, удивительно, но еще сохранил свой естественный цвет. А танкетка и босоножки — одно из лучших изобретений человечества. Интересно, имеет ли значение то, что я ей скажу сейчас, или то, кого она увидит перед собой?

Акушерка Алла. Мы создаем некоторый контраст с ней. Она — блондинка, стриженная практически под «ежик», и я с черными кудрями.

— Непробиваемая! — вздыхает Алла. — Даже из консультации звонили — знают, что она будет отказываться.

Заходим в палату. На кровати лежит женщина. Худенькая и высокая, вымотанная родами, а может, и всей своей жизнью. Лежит с закрытыми глазами. Может, просто не хочет смотреть.

Осматриваю ребенка. Девочка. Без особенностей. Доношенная. Сажусь писать историю. Буквы привычно ложатся на бумагу. Женщина обследована, проблем у ребенка не будет никаких. Вторые роды. Первые были двадцать лет назад. Все еще более удивительно.

Приходит акушер-гинеколог. С женщиной уже разговаривали все, кто только мог, предлагали

психолога и помощь вещами. От всего отказывается. Просит выписать как можно раньше.

Возвращаюсь взглянуть на ребенка. Я так всегда делаю перед уходом, когда мама остается с ребенком вдвоем после родов, чтобы начинать совместную жизнь, полную красок и эмоций.

Женщина смотрит на меня. Странный взгляд, даже не могу сказать, что именно он выражает. Мне надо начать разговор. Еще есть шанс или нет?

—Здравствуйте, доктор. Я от ребенка отказываюсь.

В палате жарко и светло. Новорожденная девочка тихонько лежит, как будто знает, какой сейчас происходит серьезный разговор. Даже ей, судя по всему, нечего сказать.

—Здравствуйте. Я заведующая детским отделением…

Мой голос звучит не очень уверенно и громко. Вообще-то я исполняющая обязанности, но сейчас это не имеет значения. Мне бы сейчас попытаться как-то сблизиться с ней, разговорить, может, дать возможность поплакать. Обнять ее и попытаться понять и полюбить, несмотря на всю ту боль, что пронзает сейчас вселенную вокруг нас.

—Пожалуйста, не говорите мне ничего. Это очень продуманный шаг. У меня было целых девять месяцев, чтобы принять решение. Я знаю, что это может быть мой последний ребенок. Я не изменю решение.

Мне кажется, что затих даже ветер за окном. Есть ли смысл что-то говорить?

Мы смотрим друг на друга и молчим. Она какая-то блеклая и бескровная, так бывает после родов. На выцветшей наволочке слипшиеся жиденькие волосы. Во всей ее внешности след безрадостной жизни. Или мне только так кажется?

—Пожалуйста, принесите для ребенка памперсы и вещи, если можете.

Мой голос звучит глухо.

—Я не могу. Вы можете ее унести, если вам надо. — Она отворачивается от меня и смотрит куда-то в стену. Разговор окончился, еще даже не начавшись.

Подхожу и беру ребенка. Привычным движением. Ребенок переносится на руках в одеяле. Девочка открывает глаза и смотрит на меня. Я улыбаюсь. Давай, смотри и не слушай, что говорит та тетка. Будет у тебя мама и семья.

Утебя есть все шансы на это.

Хорошая здоровая девочка. Глубокий бездонный взгляд. Я смотрю на нее и радуюсь. Хорошо, что тебя родили и ты можешь на меня смотреть. Так глубоко и прекрасно. Запечатлевая что-то неизвестное, что ты встретила в моих улыбающихся, глядящих на тебя глазах. Вспомнишь ли ты когда-то мой взгляд и запустит ли он внутри тебя те чудесные механизмы с чудным названием импринтинг?

Кроватки с отказниками стоят на сестринском посту. Мы с медсестрой искупали девочку, одели в чистый, принесенный кем-то сердобольным

«человечек». Шапка еще со старых запасов и пеленка со слониками на матрасике. Сейчас покормлю тебя, есть тут новая бутылка и хорошая смесь, принесенная добрыми людьми для таких деток.

Старшая медсестра пришла посмотреть на девочку. Девочка явно ей понравилась. Что-то ласково говорит девчушке, наклонившись над ней, и уходит улыбаясь, несмотря на то что сейчас придется вызывать милицию и составлять кучу бумаг.

Заходит акушерка. Маму перевезли в палату. Акушерка улыбается девочке.

Вот, нас уже трое — тех, у кого ты вызываешь на лице улыбку.

Вечером я заглянула в палату, где лежала женщина, отказавшаяся от ребенка. А вдруг? Вдруг она передумает… В палате санитарка убирала белье с кровати.

—Вона вже пiшла, ця жiнка. Знаiте, всяке в життi буває. Нехай собi iде з Богом.

—Нехай iде.

—Дитинка хочь хороша?

—Хороша дiвчинка.

—От i добре! Прийде гарна людина та всино-

вить!

Я киваю и ухожу. Да. Все правильно. Надо просто подождать хорошего человека.

Экклезиаст не все знал про людей?

Или просто такое изобретение, как детский дом, нельзя назвать человеческим?

В СТРАСТНУЮ СРЕДУ

Возможно, я бы и не запомнила тот случай, события могли смешаться в памяти с десятками похожих историй, если бы не день, в который все произошло. Это была Страстная Среда.

По средам работал наш доктор Стасик. Ему было уже за пятьдесят, но он так и оставался Стасиком. Ехал он со своей другой работы и менял меня ближе к девяти вечера. Но сегодня Стасичек ожидался раньше. Он уже позвонил мне, и мы договорились, что к семи он точно приедет, потому что мне нужно было еще успеть посмотреть ребенка вне роддома.

Постные дни на работе достаточно напряженные. Половина персонала постится, и к Страстной неделе отношения с окружающим миром становятся напряженными. Аккурат до Пасхи. Так было и на этот раз. День был какимто суетливым, все бегали, переводили детей из ПИТа на второй этап выхаживания, какие-то мелкие дела, длинная пятиминутка, масса людей, вопросов, младенцев — и все это мелькает, и ничего не успеваешь, и все время бежишь куда-то.

Сделаны обходы, и все младенцы переведены. Собрались в ординаторской попить кофечай. Стоим у окна. Нежная, пробивающаяся зелень. Золотые купола храма. Погода — не пойми какая. Внизу под окнами старой ординаторской — побитые ступеньки центрального входа. Ну почему их никак не приведут в порядок вместе с прилегающей территорией?

На автомобильной стоянке роддома стоит рефрижератор. Вернее, только «голова» от машины. Она вся украшена шариками. Мы еще такого не видели… Вот идут к машине мужчина, женщина и украшенный бантами сверток с новым человеком. Интересно, как женщина туда залезет? Вполне быстро так залезла. Видимо, это их привычный семейный транспорт. И не страшно везти новорожденного на такой машине.

Необычный транспорт из роддома привлек не только наше внимание. Народ повысовывался из окон и наблюдает. «Да уж, роддом-колхоз- ник», — говорит заведующая Галя. Звонок. Ну да, роды, пошла я туда.

Спускаюсь в родзал. По дороге звонит знакомая и говорит, что привезли на роды ее сотрудницу. Да, конечно, сейчас я подойду и уделю внимание. Первые роды. Это всегда неизвестность.

Обсушиваю орущего толстого новорожденного. Его маме делают ручное под наркозом. Что-то мама маловата для тебя, или ты великоват.

Пойдем, дружок, в кювезе полежим немножко. Вот тебе палатка пока что с кислородом, в обиходе называемая «кастрюлькой». Звоню в ПИТ, хорошо, что успели помыть кювезы.

Ребенок кладется в подогретый кювез, чтобы сохранить тепловую цепочку. Надо не дать новорожденному замерзнуть, и это простое действие может уберечь его от массы неприятностей. Пишу историю. Спускается детская медсестра. Заворачиваем детку в одеяло.

Вес 4800. Кто ж тебя пустил в роды? У мамы что-то явно не так. Повезли в операционную. Ну и денек. Ну ладно, дорогой, сейчас мы тебя согреем, полюбим и понаблюдаем. И я уверена, что к тому времени, когда твоя мама приедет в палату, ты тоже приедешь сразу к ней.

В ПИТе всегда тепло, светло и громко от работающих аппаратов. Вот тебе памперс и датчик на ножку. Сатурация хорошая. Только голова у тебя очень синяя. Лежи и грейся. А там посмотрим.

Иду опять в родзал. Ага, вот они звонят. Девочка пришла рожать со своей мамой. Партнерские роды вошли в мою жизнь сразу. А потом почти сразу были тренинги, проводимые экспертами ВОЗ по перинатальным технологиям. А потом появилось все больше партнерских родов, и даже те, кому они и не очень пришлись по душе, смирились и приняли новых участников процесса в родзале.

Вот первый родзал. Захожу. Включен свет. Целый день — то тучи, то дождь, то ветер, то все вместе. Мама и дочка в палате. Обе похожие. Высокие, темноволосые, с крупными чертами лица. Улыбаются. Просят, чтобы я осталась на роды. И тут я понимаю, кто это. Они звонили мне достаточно давно и просили контакты врача. А потом звонили еще раз, что сорок недель уже, но это тоже было явно не вчера. Интересуюсь сроком. Сорок три недели. Мама дорогая! Ну ладно, что уже поделаешь.

Выхожу пообщаться с доктором и посмотреть обменную карту. Доктор тоже несколько удивлен сроком. Но на УЗИ все о,кей, КТГ хорошее, сердце у плода хорошее. Схватки начались несколько часов назад. Смотрю на график: ответственный дежурный — Людмила Николаевна. Эта всех построит.

Еще одни роды. Все нормально. Мама улыбается. Папа фотографирует, как я осматриваю ребенка. Оставляю их одних и иду писать историю. На тебе 9/9 по Апгар, получай. Ты меня порадовал, парень. Будь счастлив, и пусть все знают, что когда ты родился, ты прекрасно себя вел, ну, по нашим роддомовским меркам.

—У кого первая группа плюс? — Из операционной вышел ответственный за переливание крови доктор.

—У меня, — поднимаю левую руку, правой пишу дальше.

— Еще у кого первая плюс?

Ого. Значит, в операционной что-то не так.

—Что там было, не знаешь? — Рядом со мной сидит доктор-акушер.

—Истинное приращение плаценты. Она крованула сильно, пока довезли до операционной.

Да уж, денек. Такое бывает раз на 20—30 тысяч родов. То есть даже в нашем роддоме такое видели всего пару-тройку раз. Хорошо, что с ребенком все более-менее ничего, потому что больше детей у этой мамы не будет.

Спускается заведующая из переливания крови.

—Кто-то есть с первой плюс?

—Да, это я.

—Еще идет акушерка из обсервации. — Доктор явно волнуется, потому что крови в достаточном количестве в роддоме не оказалось.

—Девочки, идите ко мне наверх, только быстро давайте.

Мы идем наверх в отделение переливания крови. Звоню заведующей, сообщаю, что меня какое-то время не будет. Когда-нибудь я получу за это отгул, но сегодня доработаю весь свой день, потому что знаю: после сдачи поллитра крови у меня даже голова не будет кружиться.

Пьем сок после сдачи крови. Я спускаюсь к себе в отделение. Девочки сделали мне чай и взяли тушеную картошку на обеде в столовой.

Я вообще-то люблю роддомовскую еду. Дома такое никогда не получится.

Спускаюсь к своей женщине в родзал. Уже поставили капельницу. Процесс как-то не очень движется. Ее мама — медсестра, и все время вмешивается. Присаживаюсь на мячик. Мы разговариваем. Леся рассказывает, как ей страшно рожать и что мама в родзале — это очень хорошо. Беременность протекала спокойно. Леся даже летала на самолете отдыхать на теплые моря. Ну вот только роды никак не начинались, а приходить двумя неделями раньше, как советовал доктор, Леся с мамой не стали. Звонит Стасичек, он уже пришел на работу. Предупреждаю их, что отъеду ненадолго, а потом вернусь к ним.

Из операционной вывозят каталку. Это слышно в родзале, и я иду в сторону реанимации.

Точно. Капает в капельнице кровь. На кровати очень бледная женщина. Возле нее два анестезиолога.

— Ну как она? — спрашиваю у заведующей. Ольга Константиновна прямая и нелицепри-

ятная. Повидавшая всякого разного за жизнь.

— Та нормально все будет с ней. Только матки нет.

Этой женщине двадцать четыре года. Первая беременность, первые роды. Плацента приросла слишком плотно и слишком глубоко пустила свои корни в матку. Странно, что такой большой ребенок у нее родился. Надо посмотреть, нет ли