Жизнь и клинические случаи. Рассказы

гестационного диабета. Женщина открывает глаза. Спекшиеся губы. Мутный взгляд. Ей явно нелегко.

—Просыпайся, Оля, вот детский доктор, сейчас расскажет про ребенка.

—С ребенком все хорошо! — я вступаю быстро, опережая ее вопросы. — Я сейчас ребенка принесу.

Бегу в ПИТ. Там Стасик. Рассказываю ему, как обстановка. Вот истории детей, которые нуждаются в наблюдении. Родов немного было. Утром несколько кесаревых, ну и вот эта история с ампутированной маткой.

Ура! Дальше работа Стасика. Отнесу этого младенца маме и быстро уеду. Медсестры уже переложили его в кроватку и покормили. Мама какое-то время не сможет кормить его сама. Красавец мой, пошли в одеяло. Пройдемся с тобой. Смотрит на меня, насупившись. Вот принесу сейчас тебя к маме и смотри на нее как угодно. В реанимации возле материнской кровати стоит молодой папа. Кладу малыша к маме. Диктую папе, что нужно оставить для ребенка и что купить.

Мама со своим малышом в обнимку. Слабенькая еще, просит показать папе и забрать ребенка в отделение. Ей хочется спать. Уходим назад. Дадим им отдохнуть.

Дорога по Газопроводной улице узкая и раздолбанная. Асфальт сошел вместе со снегом,

образовав ямы, которые грозят оторванными колесами. Туман. Еду не быстро. Почему на этой улице так часто туман? Слева от меня стена старого берковецкого кладбища. В воздухе много воды, пахнет холодной весной. Может быть, ветер разгонит туман. Что-то плохое у меня предчувствие. Пытаюсь загнать его куда подальше. Осмотр ребенка занимает немного времени. Ничего серьезного.

Дорога назад. Опять туман. Опять что-то внутри подкрадывается. Какой-то внутренний страх и предчувствие. Звоню в роддом. Нет, все тихо. Минут через двадцать будут пересматривать на кресле. Еду. Из динамиков в машине Владимир Семенович поет про созвездие Тау Кита. Ветер и дождь. Паркуюсь. На акушерском пропускнике пусто. Переодеваюсь. Волосы влажные какие-то, хотя я почти не была на улице. По дороге в родзал захожу посмотреть в ПИТ. Тут все хорошо. Папа уже принес все необходимое малышу, нескольких женщин подняли в палаты, и к ним пошли дети. Мой, который 4800, поел еще раз. Пришли его анализы — все нормально. С ним все будет хорошо.

У Леси в родзале все движется медленнее, чем хотелось бы. Сердце хорошее, поэтому еще немного будут ждать. Людмила Николаевна уже заходила к ним и рассказала все, что она думает по поводу срока и того, что мама-медра-

ботник не привела дочку на роды в сорок недель.

—Не думала, что моя дочка будет вот так рожать, — мама Леси вздыхает.

—Я вообще не представляю, как все это будет происходить. — Дочка смотрит в потолок.

Леся явно расстроена и начинает уставать. Как-то напрягла меня ее фраза. В родах она уже достаточно долго.

В коридоре Дато что-то говорит ответственному дежурному. Говорит спокойно, хотя ответ получает очень эмоциональный. Людмила Николаевна заходит в палату и садится на кровать. Сердце хорошее. Смотрит Лесю.

—Нет, тут ничего не будет. Давайте в операционную. Нет динамики открытия.

Лесина мама пытается вставить свое мнение. Но тут ничего не получится. Эта доктор в Афганистане служила. Ей сложно что-то говорить поперек.

Звоню, чтобы включали кювез. Давид удивленно на меня смотрит. Не смотри даже, у меня предчувствие. Лучше я перестрахуюсь.

Плюхнули коричневые воды. Извлечение. Не кричит. Павлович спешит мне на помощь. Не кричит. Отсос. Интубация. Отсос. Мешок Амбу. Сердце есть. Дышим. Отсос. Как такое могло случиться? Все было нормально. Сердце слушали, мониторили и за сутки в консультации сделали УЗИ. Передние воды были старые, но

не такие ужасные, как задние. Вот, появился какой-то тонус. Розовеет. Самостоятельное дыхание так себе. Сердце хорошее.

—Звоните на ПИТ — пусть включают аппарат.

—Дорогу дайте!

Павлович по жизни большой молодец. Он никогда не бросит никого. Бабушка бледная, с прижатыми к лицу руками, сидит на кровати.

Яркий свет в ПИТе. Вроде бы все отсанировали, но сатурация еще плохая. Звоню заведующей. Блютус — великая вещь. Руки свободны, и можно говорить и делать одновременно. Все согласованно. Стасик ругается. Ему не дадут спать теперь. Адаптация к аппарату. Ребенок розовеет. Сатурация поднимается.

В коридоре сидят новоиспеченные бабушка и папа. Бабушка плачет. Ей говорили, что нужно идти в сорок недель в роддом, но она отвечала, что природа сама знает, когда надо. Теперь она наблюдает проявления естественного, или не очень, отбора. Хорошо, что уже изобрели аппараты ИВЛ. Ребенок адаптирован и стабилен. Он получает все необходимое лечение, включая два антибиотика. Дальше надо ждать. Завтра приедут консультанты.

Через два часа Леся в палате, бабушка успокоилась, а папа, поговорив с Павловичем и акушерством, держится бодряком и надеется на хорошее.

Среда Светлой Седмицы. Солнце, куличи, крашеные яйца и везде слышится «Христос Воскресе!».

Выписываются Оля и Ванечка — 4800. К Оле приходил психолог и будет ходить дальше. Она красивая на выписке. В палате куча народу. Олины мама, папа и сестра.

— Полина Владимировна, спасибо вам! Я знаю, что вы были моим донором. — Оля протягивает большой букет роз и кулек.

Яулыбаюсь и целую ее в пахнущую косметикой щеку. Да всегда пожалуйста! Знаешь, ты не первая и не последняя такая.

— Счастливо вам, пусть Ванечка растет здоровый и радует вас! Христос Воскресе!

— Воистину воскресе! — в ответ хор голосов. Из больницы, куда перевели Лесю с малышом, пришли добрые известия. Ребенок с аппарата снят в понедельник. На лечение ответил хорошо. И если все будет хорошо и дальше, то в

пятницу он уйдет домой.

Светлый и радостный день. Праздников праздник.

Ялюблю сумерки. Когда горят фары и люди спешат домой к своему очагу, к своим любимым, к своим детям и родителям. Я люблю водить машину. Есть в этом что-то успокаивающее. Телефонный звонок.

— Полина, здравствуйте, это вас Леся беспокоит, вы меня помните?

Леся, конечно, не самое редкое имя на свете. Поэтому я не угадываю сначала, кто это.

—Я рожала у вас в прошлом году. Вы еще моего мальчика сразу на аппарат взяли.

—Да, Леся, я помню.

—Я звоню сказать вам большое спасибо. Ребенку исполнился год, и мы хотим вас поблагодарить за то, что вы все вовремя сделали.

Я улыбаюсь и еду дальше в сгущающихся сумерках, освещенных фарами. Еду домой к своей семье. Еду и улыбаюсь. Муж, сидящий рядом, улыбается моей улыбке.

Господи, дай мне сил, чтобы радоваться и дальше тому, что есть в других домах дети и что

сними все хорошо. Господи, дай мне еще такой радости, какая наступает на Пасху.

Но чтобы пришла Пасха, нужно прожить сначала Страстную Среду.

СЧАСТЬЕ

Марию я встретила в обсервации, где делала обход. Она была маленькая, худенькая. И какая-то тихая. Медсестра рассказала, что вот эта самая женщина, так она неграмотная, у нее дома куча детей и все мал мала меньше. На обходе ее новорожденная дочка громко кричала, а Мария смотрела на меня глазами побитой собаки. Худенькая. Темноволосая, но волосы жиденькие, и пучок из них получался какой-то неубедительный, хоть и был перетянут большой резинкой. Вещей для ребенка у Марии с собой не оказалось. Как это получилось, она не объясняла внятно, говорила только, что вещи потом она найдет и даже кроватка младенцу у нее есть, но относились к ней недоверчиво, хотя и сочувственно. Ее палата была проветренной, аккуратной, и сама женщина выглядела достаточно опрятно. Но было понятно, что жизни она хлебнула горькой и тяжелой. Руки у нее были маленькие, с загрубевшей кожей и заусеницами, но она вымывала их с помощью губки, а потом подпиливала пилочкой.

А младенец-девочка лежала на кроватке, застеленной пеленками с печатями роддома,

была замотана в такую же пеленку и накрыта пропечатанным одеялом, пахнущим автоклавом. Шапку не нашли и приспособили на маленькую головку пеленку, как делали в старые добрые времена. Маленькая девочка лежала на кровати рядом со своей мамой и пыталась открыть глазки. Говорят некоторые люди, что все новорожденные похожи, но однажды увиденное свое собственное дитя мать никогда и ни с кем не перепутает. Я развернула ее для осмотра. Как дивно пахнет младенец! Запах из глубин материнского тела, где он жил долгие месяцы, рос и изменялся. Это неподвластно уму, и это чудо! Густые волосики и черные. Следы смазки и запекшейся крови. Это отмоется потом. Брови, наверное, будут темными. На носике мелкие беленькие точечки — это смазка попала в поры. Тельце такое теплое и розовое, а кожа самая настоящая, как и у больших людей. А ладошки какие! Их назвали «банными», и это потому, что малышка просидела внутри почти сорок одну неделю. Как же это удивительно. Какие красивые и длинные ноготочки. В складках есть немного белой смазки, когда-то девочка была покрыта ею вся, а потом смазки осталось совсем немножко. Клемма на остатке пуповины — на белесом канатике из неведанной ткани. Скоро и она отпадет, и о том, что человек когда-то был внутри матери, будет напоминать лишь пупок. Интересно, был ли пупок у Адама и Евы?

Вот новорожденная приоткрыла глазки, давай посмотри на свою маму! Я поворачиваю девочку к Марии, пусть они посмотрят друг на друга. Мария говорит с новорожденной, и я глажу ее по голове. Наверняка она будет часто так делать. Знай, маленькая девочка, что это — твоя мама. Смотри на нее хорошенько и запоминай. Прочти в ее глазах все те чувства, что и не передать словами. Женщина не помнит скорби от радости, потому что ты родилась в мир. Маленький новый человек. Новая жизнь и новая вселенная. Маленький ротик широко открывается. Поиск груди. Ты трогаешь язычком сосок. Прозрачные тяжелые и густые капли молозива. Пробуй, дорогая. Какая ты сильная! Как хорошо ты умеешь сосать. Мама обнимает тебя двумя руками осторожно, чтобы не отвлечь, и прижимает твое теплое тельце к себе. Ее сердце бьется, и ты ощущаешь его, как и прежде, когда росла и ожидала рождения в темноте, в водах, омывавших тебя внутри материнского тела. Давай запомни эти минуты навсегда. Сейчас это назвали словом импринтинг. Но мать и дитя точно знают что это такое. Это переполнение чувств и умиротворение. Это — безусловная любовь.

А на другой день добрые люди из роддома принесли пеленки, вещи и памперсы для младенца. Соседки по этажу, кто успел ее разглядеть и познакомиться, дали кто крем детский,

кто салфетки. Очень полезными оказались подарки, которые раздавали всем женщинам, — плед и какие-то средства для ухода за малышами. Все это Мария сложила аккуратно и использовала очень экономно. Ела всю ту простую еду, которую давали трижды в день на кухне, и изо всех сил старалась кормить свою малютку. На второй день мы разговорились. Когда я сейчас вспоминаю историю этой женщины, то думаю, что многие люди просто не понимают того своего счастья, которым наградил их по Своей милости Господь. Мария была родом из маленького села, рано вышла замуж, но так как в шестнадцать лет не расписывают даже на Украине, то отложили роспись на потом. Но это время так и не пришло. В школу она не ходила, потому что надо было копать огород, собирать ягоды в лесу, пасти коров и смотреть за младшими братьями и сестрами. Да и зачем при такой жизни нужна та школа? Первый их ребенок умер, сказали, что от порока сердца, через несколько лет родилась девочка, а за ней близнецы. Жили как все, но дом подтопила вода, и жить стало негде. Дальше в рассказе Мария юлила и отводила глаза, но суть была в том, что муж ее бросил, а сама она оказалась в Киеве с детьми на съемной квартире, когда поняла, что ждет еще одного ребенка. Где был муж, она не знала, но тот человек, кто приютил ее, дал ей работу на базаре. Она торговала, а дети были дома. Считать она умела и тор-