Т. Гомперц - Греческие мыслители том 2

Вспомним трилогию «Прометей*. Вина титана — его благово­ ление к людскому роду, по этой причине и терпит он Зевсом ниспосланную на него невыразимо тяжелую муку. Однако она не бесконечна. Великое творение заканчивалось примирением с Богом небес и освобождением прикованного благодетеля лю­ дей. Здесь мы встречаемся с тем, что можно назвать прогрессом, приближением к более чистому и высшему идеалу в среде богов. Это необычайное событие, аналогичное установлению мира в природе после борьбы, допускает единственное объяс­ нение. Дело шло о разрешении противоречия между религи­ озным преданием и собственным убеждением поэта. Та же черта исторической эволюции лежит и на «Орестее*. Заповедь беспощадной мести за убийство выполняется Орестом по вну­ шению Дельфийского бога. Но убийцу матери охватывает без­ умие, насланное мстительными духами Клитемнестры. Другими словами, гуманное чувство поэта и его времени восстает против беспощадной строгости древнего кровавого обычая.* Основание ареопага, руководящего более человеческими чувствами, при­ миряет противоречивые требования. К вышеупомянутому мо­ тиву при обработке сказания присоединялся, может быть, еще и другой, более субъективный. Могучая натура поэта обрела мир в своей душе, наверное, не без борьбы. Может быть, он хотел изобразить этот процесс медленно и мучительно приоб­ ретенного просветления; может быть, он бессознательно ввел свои психические переживания в историю богов. Но если Эсхил является нам главным свидетелем облагорожения и гуманиза­ ции богов, то он не всецело покинул родную почву греческой естественной религии. Колебания в религиозных вопросах, ко­ торые мы видели у Геродота, встречаются и у нашего, несрав­ ненно более последовательного драматурга. В отрывке из «До­ черей солнца», на который мы уже указывали однажды по другому поводу (I 86), Эсхил выступает провозвестником пан­ теистического миросозерцания, отождествляя Зевса со вселен­ ной. Такое признание ясно показывает нам, насколько рели­ гиозные понятия той эпохи были лишены догматической не­ подвижности.

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

вования — все это, правда, темы, трактовавшиеся с различными оттенками и в разной степени интенсивности во многие не вполне поверхностные эпохи. На ярко-светлом небе греческого миросозерцания, в период времени от Гомера до Геродота, все более и более сдвигались тучи. И когда только что упомянутый историк жалуется, что Греция в его время поражена более тяжелыми болезнями, чем в течение двадцати предшествующих поколений, то это утверждение дает нам ключ к пониманию осо­ бого тона, с которым Геродот, Софокл и, прежде всего, Еври­ пид говорят о бедствиях, связанных с человеческой жиз­ нью.*

3. У Е в р и п и д а подобные утверждения встречаются не как случайные и единичные. Мысль, заключающаяся в выше­ приведенном изречении Софокла, является для него общим местом. Наиболее ярко это пессимистическое воззрение на жизнь выразилось в следующих строках: «Новорожденного встречает глухой стон, предвещающий об ожидающем его стра­ дании; в могилу, после освобождения смертью, его сопровож­ дает радостное, праздничное пение*. Если нас спросят об общих причинах такого настроения, то прежде всего придется указать на у с и л е н и е р е ф л е к с и и . 2 Это кажется парадоксом, но это так. Предположим, что изобретательность нашего времени до­ стигла необычайного, ей удалось освободить наши органы чувств от всякой пространственной границы, совершенно унич­ тожить различие близкого и далекого для зрения и слуха. Возможно, что наша жизнь станет тогда невыносимой, ибо прилив мучительных впечатлений будет неотступно нас осаж­ дать. Мы непрестанно будем слышать стоны и рождающих и умирающих. Вряд ли торжественные возгласы счастливых мо­ гут уравновесить неприятные восприятия звуков страдания. Подобное же действие производит р е ф л е к с и я . Она в большой степени смягчает различие близкого и далекого во времени. Она значительно усиливает способность и воображения и вос­ поминания. Прошедшее и будущее соперничают при ее помощи с настоящим. Беззаботную веселость юности она превращает в серьезность зрелого возраста, который с сожалением смотрит назад или озабоченно вперед. Такое влияние производила в описываемую нами эпоху рефлексия, сила которой еще не

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

притупилась от привычки. Что такое объяснение правильно, по крайней мере в отношении Еврипида, об этом свидетельст­ вуют те его фразы, которые рисуют пессимизм поэта не как законченное воззрение, а как развивающееся. Иметь детей счи­ талось в наивные времена и считается теперь еще в наивных кругах безусловным благословением. Скептицизм Еврипида не оставляет в покое и этого народного верования. Он не только описывает страдания, посланные судьбой родителям, он ставит вопрос, не имеет ли преимущества бездетная жизнь: «Ибо не­ удачные дети — это самое большое несчастье; удачные явля­ ются источником нового горя: мучительного страха, чтобы с ними не случилось чего-нибудь плохого».* В таком же духе говорит Еврипид о богатстве и об аристократическом проис­ хождении. К радости обладания присоединяется мучительный страх потерять его. Благородное происхождение кажется ему опасным, потому что оно не предохраняет от бедности, а арис­ тократическая гордость является для обнищалого аристократа препятствием к заработку. Глаз поэта, подобно той ночной птице, которой привычнее в темноте, чем при свете, повсюду находит только зло, порождаемое обладанием благами. Конеч­ но, здесь с наклонностью к мучительному раздумью связывался

итяжелый опыт. Мы подходим к вопросу об о&ьективных причинах наклонности к пессимизму. Отчасти ответ дает нам вышеприведенная фраза Геродота. Рядом с бедствиями непре­ рывной войны нужно указать на ухудшение внутренних усло­ вий. Вряд ли можно сказать, чтобы экономическая жизнь Афин

иГреции была нормальной. Временно стихнувшая распря со­ словий оживает с новой силой и проявляется в жестоких фор­ мах. Ужасы революции, поступки, вызванные отчаянием, со­

провождающие различные фазисы Пелопоннесской войны, так бесподобно описанные Ф у к и д и д о м , — все это нельзя объяс­ нить иначе, как сильными нарушениями экономического рав­ новесия. Непрерывные войны должны были еще более ослабить экономически слабых, а экономически сильные должны были еще более окрепнуть, так как бурные времена давали много поводов для обогащения. Социальные противоречия в извест­ ном смысле обострились. Важным свидетелем здесь является сам Еврипид — своим трогательным восхвалением среднего со-

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

своему нравственно-религиозному чувству. Они пытаются устра­ нить все то, что кажется им обидным и недостойным богов. Еврипид, в действительности гораздо менее наивный, поступает иначе, по-видимому, еще наивнее.* Он точно следует старым преданиям. Иногда можно думать, что он поступает так, чтобы не лишать себя материала для критики ходячих религиозных представлений. В действительности же он отказывается от роли посредника, потому что задача такого посредничества кажется ему почти неразрешимой. Между его взглядами и обычными религиозными воззрениями различие слишком велико. Вместо того чтобы сглаживать предосудительные черты в мифологии, он точно сохраняет их и относится безусловно отрицательно к таким богам. В этом вопросе он обнаруживает смелость, которая напоминает старого Ксенофана; с последним он имеет еще то общее, что рядом с антропоморфическими религиозными поня­ тиями он беспощадно нападал и на другие основные пункты эллинского миросозерцания, например, на обожествление побе­ дителей атлетов на национальных играх.

Облагорожение богов идет у Эсхила рядом с доверчивой верой в божество, у Еврипида — рядом с сомнением. Что боги с чело­ веческими слабостями и страстями недостойны почитания, это для него несомненно. Но существуют ли в действительности боги, достойные почитания, соответствующие своему идеалу? Иногда он верит этому, нередко сомневается. В одном из самых смелых его изречений, дошедших до нас, он вполне серьезно ставит вопрос, не тождествен ли Зевс с «необходимостью приро­ ды» или также и с «человеческим духом». Однако он не всегда сомневается и не всегда восстает против религии своего народа. Совершенно иным является он нам в «Вакханках», написанных им в старости. Можно сказать, что ему надоел и разум и разумничанье; мистическо-религиозное настроение рвет здесь оковы мышления, здесь господствует религиозное воззрение, освобож­ денное от всяких стеснений рассудочности и морали; преоблада­ ет экстатическое вдохновение безумствующих во славу Диониса менад, оно торжествует над моралью и трезвостью.** Поэт как будто кается в том, что он отпал от гения своего народа, как будто снова хочет испытать мир природы, неисковерканное ощу­ щение природы. Не вполне свободны от подобных настроений и

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**См. прим, и доб. Т. Гомперца.

предшествующие его произведения. В «Ипполите» Еврипид ри­ сует образ девственного и строго нравственного юноши, которого он наделяет, между прочим, и чертами орфико-пифагорейского аскета. Афродита, от почитания которой он отказывается, губит его, воспламеняя страстью к нему его мачеху, Федру; она за­ ставляет ее жестоко отомстить презирающему ее возлюбленно­ му. На чьей стороне симпатии автора? Нет никакого сомнения, он с большим сочувствием относится к невинному юноше, обре­ ченному судьбе. Однако в гибели его он видит не только дело рук жестокой богини. Высокомерное желание Ипполита уйти из-под естественной власти любви кажется ему сопротивлением закону природы, в этом он вполне эллин. Предостерегающие слова, которые поэт влагает в уста старому слуге в начале драмы, не оставляют сомнения на этот счет.

Однако в гораздо большей степени Еврипид был представи­ телем просвещения и его широких требований. Он всегда рато­ вал за равенство всех людей. Он не только оспаривает преиму­ щество аристократического происхождения, но отваживается колебать устои древнего общества, рабство.* Только имя отли­ чает незаконнорожденного от законнорожденного, только уста­ новления, а не природа, знают различие между рабом и свобод­ ным (см. том I). Часто в груди презренного раба живет более возвышенное чувство, чем в сердце его господина. Здесь мы встречаем мысли уже, может быть, высказанные Г и п п и е м из Элиды, или по крайней мере он подготовил их введением понятий: природа и установление. Мы встретимся с этими по­ нятиями в школах сократиков. Они долго не получали призна­ ния со стороны главных мыслителей. Можно думать, что здесь сказался инстинкт самосохранения древнего общества, постро­ енного на рабстве, общества, которое долго противилось допус­ кать эти мысли, противилось им сильнее, чем религиозным ересям.

Можно ли предполагать, что мысли, подобные вышеприве­ денным, возникали только в голове, не касаясь сердца? Мы не напрасно связываем их с эпохой просвещения, так как именно в эту эпоху должны были быть разрушены старые предрассудки, прежде чем возникли новые взгляды. Просвещение расчистило для них поле. Но истинные корни этого, более гуманного воз­ зрения лежат не здесь. Воззрение это распространялось, ибо

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.