Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Кристине Нёстлингер

.doc
Скачиваний:
8
Добавлен:
23.02.2015
Размер:
573.95 Кб
Скачать

Пока я вот так стояла и размышляла, я услышала пыхтение советницы за дверью на лестнице. Я спаслась бегством в ванную и заперлась на задвижку. Советница три раза постучала в дверь ванной. Она сообщи­ла мне, что завтрак уже готов. Но когда она начинала стучать, я тут же сильнее открыва­ла кран, чтобы она подумала, будто стук мне не слышен. Потом я выскочила из ванной, бросилась в мою комнату, оделась в рекорд­ном темпе, схватила сумку с книгами и на цыпочках вышла из квартиры. День без со­ветницы должен быть счастливым, думала я. Ради этого стоит начать его на пустой желудок !

Я вышла на улицу и направилась в школу. Накрапывал дождь. Я не надела шарфа, а без него было холодно, зябла шея. Небо бы­ло совсем серое. Казалось, оно вот-вот упа­дет на землю. Таким уж счастливым, как я думала, день все-таки не получался. Я обер­нулась назад и поглядела на наш дом. Наш дом показался мне чужим. Чужим – как тогда, когда я пришла вместе с мамой и Ильзой в гости к «дяде Курту» и увидела его впервые.

Я медленно пошла дальше, и вдруг мне вообще все вокруг показалось чужим. Булоч­ная, и молочная, и магазин декоративных тканей, и даже Универсальный. Я остано­вилась перед стеклом Универсального и стала разглядывать толстую кассиршу за кассой. Наверное, я стояла здесь долго. Мо­жет быть, минут десять. Во всяком слу­чае, когда я поглядела на часы, было уже без трех восемь. Я страшно испугалась. От­сюда до школы не меньше девяти минут ходьбы.

Первый урок у нас была математика. Учи­тельница математики и так мною недовольна. Она говорит, что я медлительна, и слишком ленива, и невнимательна. Но это просто ее предубеждение. Она начнет объяснять что-нибудь, а я не понимаю. И если я ей скажу: «Простите, я этого не поняла», она повторяет всю эту бодягу с начала в тех же самых выра­жениях. А если я опять говорю, что я этого не поняла – что вообще-то неудивительно, – она начинает орать на меня, что я невнима­тельно слушала. Ну ладно. Так вот уж при­ходить на урок к математичке с опозданием мне ничуть не хотелось. Я бросилась бежать со всех ног, но, когда мне оставалось до шко­лы еще три квартала, на церковной башне пробило восемь. Я перестала бежать. Дальше я пошла медленно и с каждым шагом, при­ближавшим меня к школе, все яснее чувство­вала, что в школу я идти не хочу. На углу перед самой школой я остановилась и по­смотрела на школьную дверь. Дверь была закрыта. Никого из учеников не было видно. Словно сегодня воскресенье.

Я стала сама себя уговаривать: «Сейчас я подойду к двери, открою ее, а потом пойду наверх, в класс, и скажу математичке, что была у зубного!»

После того как я все себе так хорошо объ­яснила, я повернулась и побежала в другую сторону – прочь от школы.

Сперва я рассматривала витрины на Глав­ной улице, потом свернула за угол и пошла к зоомагазину. Перед витриной зоомагазина я могу стоять часами. Когда погода хорошая. Но погода была плохая. Дождь все лил и лил, дул ветер, и мне было здорово холодно.

И опять я бродила от витрины к витрине по Главной улице, а потом возвращалась к зоомагазину. Время тянулось бесконечно медленно. Дождь прекратился, но мне ста­новилось все холоднее, потому что пальто мое насквозь промокло.

Я пошла в парк. Села на скамейку, но от этого стало еще холоднее. Я поднялась и решила все-таки пойти в школу.

Но только после второго урока, чтоб подой­ти как раз к большой перемене. Тогда это будет не так заметно. Я очень не люблю, ког­да на меня все глазеют. А если входишь в класс во время урока, то уж обязательно все глазеют.

У меня оставалось еще полчаса. Я медлен­но брела по переулкам, считала окна в домах и даже сделала вывод, что у большинства домов в этих местах по двенадцать окон. Я сама с собой заключала пари.

«До того вон угла мне встретится одна собака и один инвалид с палкой, спорим?» Или так: «До того вон угла мне встретятся две собаки и три малыша, спорим?» Про собак я обычно выигрывала, про детей и про палки проигрывала.

Не знаю... Неужели я пошла туда нарочно? На самом деле у меня не было такого намере­ния. Но вдруг я оказалась снова в Рюкертгассе. В переулке, где трактир «Золотой гусь». Я была еще далеко от «Золотого гуся», но у меня уже колотилось сердце.

А вдруг красная машина стоит перед до­мом? А вдруг этот человек в белом замшевом пальто тоже стоит перед домом? А вдруг сама Ильза стоит перед домом?

Я втолковывала себе, что всего этого – точно – нет, что это просто дурацкая фанта­зия и вообще я дура.

Но сердце все колотилось и колотилось.

Перед «Золотым гусем» стояла машина с пивом. Задняя стенка кузова была откинута, и два грузчика в зеленых комбинезонах мед­ленно скатывали бочку с пивом. Я встала у дверей «Золотого гуся» и смотрела, как они катят бочку.

Дверь в трактир была открыта. Медведь гризли вышел из трактира. На этот раз на голове его была красная вязаная шапка. За ним плелся Фердинанд.

Хозяин заговорил с зелеными грузчиками.

– Ну и погодка!

И еще он сказал им, что ему нужна хоть одна бочка темного пива. А семь ящиков пи­ва в бутылках – это ему уж слишком много. Потом он взглянул на меня. Он кивнул мне, и я с ним поздоровалась.

– Уроки уже кончились? – спросил он.

– Да-да, – пролепетала я.

– У учительницы сегодня корь! – крикнул один из грузчиков и захохотал. Большой пес подошел ко мне и дал мне себя погладить. Я с отчаянием думала о чем, как бы продолжить разговор с хозяином, но мне ничего не приходило в голову.

– Скажи-ка, откуда я тебя знаю? – спро­сил хозяин.

– Я вчера у вас ела сосиски.

– Ах, да, – рассмеялся хозяин. – С этим смешным толстяком. Он что, твой друг?

Я не знала, что отвечать – «да» или «нет». Я б хотела, чтобы Али-баба был моим другом, но ведь хозяин сказал слово «друг» как-то странно, с каким-то таким оттенком. Может, он решил, что мы с Али-бабой влюблены друг в друга? Поэтому я ответила:

– Нет!

Хозяин посмотрел вверх, на хмурое небо, и сказал, что сейчас опять пойдет дождь. Грузчик, который как раз вкатывал бочку в дверь пивной, ответил:

– А что тут удивляться? Дождь, он всег­да идет. Все лето шел дождь, ну а уж осе­нью – тем более. Да и зимой тоже дождь. И вообще...

Дальше я не разобрала, потому что он вка­тил бочку в трактир.

Другой грузчик подошел к хозяину с кви­танцией и шариковой ручкой. Хозяин взял шариковую ручку и хотел подписать наклад­ную, но ручка не писала.

– Вот и видно, что вы на этом пиве деньгу зашибаете! – пошутил он. – Что ни день, то весь стержень исписывают, подмахивая на­кладные! Ну, значит, дела у вас идут в гору!

Потом он полез в верхний карман клетча­той рубашки, достал другую ручку и подписал квитанцию. Я смотрела на его ручку не отрываясь. Сердце у меня замерло – в самом деле замерло! – потому что это была моя шариковая ручка. Ошибиться я никак не могла. Это была та самая ручка, которую мне в прошлом году подарили на день рождения. Она была не только такого же сиреневого цвета и в середине на ней – точно, как на моей, – зеленая полоска, нет, на ней еще бы­ла и моя монограмма! Э.Я. – две золотые буквы. Примерно месяц назад она у меня вдруг пропала. Я думала, ее прикарманил кто-нибудь из нашего класса, и мама жутко меня ругала: во-первых, мол, ручка эта очень дорого стоит, а во-вторых, почему я вообще не слежу за своими школьными при­надлежностями?!

– Какая у вас красивая ручка, – сказала я трактирщику и сама на себя разозлилась из-за мышиного писка.

Хозяин поглядел с удивлением сперва на меня, потом на ручку.

– Даже и не пойму, откуда она взялась, – пробормотал он. Он увидел мою монограмму: Э.Я. – Не знаю я никакого Э.Я. Видно, кто-то ее тут забыл.

Он хотел уже сунуть ручку обратно в кар­ман, но потом протянул ее мне, сказав:

– Если она тебе так нравится, вот, полу­чи!

Я вежливо поблагодарила его за мою ручку.

– Моя монограмма как раз и есть Э.Я., – сказала я, – меня зовут Эрика Янда.

 Хозяин очень обрадовался такому совпаде­нию. Он даже рассказал грузчику, который как раз выходил из трактира, про этот смешной случай. Мне стало ясно, что мое имя ему вообще ничего не говорит. Но у меня появи­лось чувство, будто его начинает удивлять, почему это я все стою и стою с ним рядом. Поэтому я целиком посвятила себя погла­живанию пса. Взрослые ведь считают, что все дети очень любят собак. И то, что девочка стоит и гладит собаку и не может оторваться от этого занятия, уже никого не удивит, дума­ла я. Хозяин и правда больше не удивлялся, но ему надоело стоять под открытым небом.

– Ну что, – сказал он псу, – ты остаешь­ся на улице, с этой молодой дамой, или идешь со мной?

Пес поглядел на хозяина, потом на меня. В общем было ясно, что он сделает выбор в пользу хозяина и теплого трактира.

– Жаль! – сказала я.

– Ему всегда зверски холодно, – сказал хозяин, указывая на пса. – А кроме того, – добавил он с гордостью, – всех больше он любит меня.

 Но когда хозяин с собакой уже входили втрактир, позади грузовика с пивом остановилась маленькая желтая машина.

– Почта, – сказал хозяин и вернулся на улицу.

Из маленькой желтой машины вылез почтальон.

– Приветствую, господин шеф, – сказал почтальон.

Он вынул из своей сумки целую пачку писем и передал ее хозяину. Между белыми, голубыми и желтыми конвертами торчала разноцветная почтовая открытка. Хозяин вытащил ее и начал рассматривать.

– Вот где надо сейчас быть! – сказал почтальон.

– Флоренция, – заметил хозяин.

– Там теперь тоже дождь идет, – злорадно сказал почтальон.

Хозяин перевернул открытку с видом Флоренции исписанной стороной вверх.

– Когда он писал открытку, дождя не было, – сообщил он и пояснил: – Мой брат! Проводит отпуск в Италии!

– Ах, ваш брат, – сказал почтальон. – Он ведь всегда далеко ездит!

Я подошла еще ближе к хозяину и встала с ним рядом, чтобы посмотреть, каким по­черком написана открытка. Почерк был мел­кий, довольно неразборчивый, но внизу стоя­ла вполне разборчивая подпись: Эрвин, а под «Эрвином» стоял знак +, и под знаком + стояло: Ильза. И это был точно почерк Ильзы!

– Ничего такого не пишет, – сказал хо­зяин. – Погода хорошая, но купаться, конеч­но, еще нельзя. Да во Флоренции и вообще-то нельзя купаться. Наверное, поедет в Рим.

Почтальон направился к своей машине.

– Когда же он теперь вернется, ваш брат?

Хозяин пожал плечами.

– У него никогда не узнаешь. Когда деньги кончатся, тогда, наверно, и вернется.

Хозяин рассмеялся. Не слишком весело.

– Он один поехал? – спросила я.

– Он никогда не ездит один, – хозяин опять невесело рассмеялся. – У него уж всег­да какая-нибудь!..

Он вдруг умолк, внимательно посмотрел на меня, нахмурил лоб и спросил:

– Почему все это так тебя интересует?

– Извините, пожалуйста, – пролепетала я. Потом сказала: – До свидания! – и убе­жала.

Мне и в самом деле стало стыдно. Я до­бежала до угла, потом обернулась – ни хозяина, ни собаки на улице уже не было.

Я побежала дальше. О том, что я собира­лась прийти в школу на большой перемене, я уже больше не думала. Опять пошел дождь. Сумка с книгами оттягивала мне плечо, мокрая прядь хлестала по глазам, но­ги я промочила, под ложечкой сосало от го­лода.

А кроме того, я была разочарована. Я зна­ла теперь, пожалуй что, все. Моя шариковая ручка! Знак + и подпись. Флоренция! «У него уж всегда какая-нибудь!..»

Я была разочарована, потому что вдруг почувствовала, что все это мне ни к чему. Ну и что из того? Ну, я знаю, что Ильза сейчас во Флоренции и, наверное, поедет в Рим и что она оставила мою шариковую руч­ку у хозяина трактира – мне это все ни к чему, вообще ни к чему! Но я уже это знала и просто так, взять да и забыть про это уже не могла. Особенно: «У него уж всегда какая-нибудь». Этого я вообще не смогу забыть. Я не хотела, чтобы моя сестра была с тем, у кого «уж всегда какая-нибудь». Я была уверена, что Ильза и представления не имеет, что у этого Золотого Гуся «уж всегда какая-нибудь». Я плохо разбираюсь в любовных делах, но я знаю: никогда бы Ильза не поехала с таким, у которого «уж всегда какая-нибудь». Если бы Ильза слы­шала, как говорит про это хозяин, думала я, никогда бы она не уехала с человеком в зам­шевом пальто! Как он это сказал: «У него уж всегда какая-нибудь!..» И вспомнить страш­но. Как будто сказал: «У него уж всегда с собой тюбик зубной пасты» или: «У него уж всегда с собой карманный фонарик». Сестра не зубная паста и не карманный фонарик!

Чем дольше я бежала под дождем, тем увереннее становилась: Ильза должна вер­нуться! Как можно скорее! Ильзе нельзя ос­таваться с тем, кто принимает ее за карман­ный фонарик! И вдруг я почувствовала: мне нужен кто-нибудь, кто поможет мне вернуть Ильзу!

Али-баба? Али-баба, конечно, куда умнее, и опытнее, и мужественнее меня – не срав­нить. Но этого он тоже не может. Точно не может.

Попечительница из полиции, которая один раз со мной разговаривала? Да, она была очень приветлива. Но я не хотела идти в полицию. И может, я вообще ее там не найду. Да и Курт ведь сказал, что не надо сразу бежать в полицию.

Курт! Вот кто мне поможет!

56-56-16 – вспомнила я. Номер телефона редакции я знаю на память. И вон на том углу телефонная будка. Когда я добежала до телефонной будки, я вспомнила, что у меня нет ни гроша.

Газета Курта довольно далеко отсюда. Пешком больше часа – точно. Через час будет уже одиннадцать. С половины один­надцатого до двенадцати у Курта всегда ре­дакционное совещание. В это время ему нельзя звонить. Никогда я не могу как сле­дует разозлиться! Но сейчас я, кажется, все-таки разозлилась! Проклятый шиллинг! Один-единственный жалкий шиллинг! И его у меня нет! Он был сейчас так важен, что я почти взбесилась! Мне вспомнились те шил­линги, которые я давала взаймы и никогда не получала назад. Черт бы побрал всех моих одноклассников. Всегда они меня только используют, и обманывают, и обогащаются за мой счет! А когда мне раз в жизни понадо­бился какой-то жалкий шиллинг, мне и за­нять его не у кого. Никого нет. А вот и есть! Есть один человек, который даст мне шиллинг. Бабушка! Бабушкин дом не так далеко отсюда, как редакция Курта. Всего пятнад­цать минут ходьбы. И дождь идет – вот хорошо! Бабушка в дождь не пойдет на рынок.

Я бросилась бежать со всех ног.

Перед огромной лужей я поскользнулась и чуть в нее не бухнулась, на перекрестке у светофора я помчалась на желтый свет, а на углу возле бабушкиного дома за моей спиной гуднули вдруг сразу две машины. Я не за­метила их – им пришлось из-за меня тормо­зить.

Жаль, что я не умею молиться. Я – если уж говорить правду – вообще ни одной молитвы не знаю. Но когда я открывала дверь бабушкиного дома и бежала через старый обшарпанный вестибюль, я вроде как молилась.

– Сделай так, чтоб она была дома, сделай так, чтоб она была дома, – повторяла я. Толь­ко кто это должен сделать, я и сама не знала.

Я так колотила в дверь бабушкиной квар­тиры, что у меня заболели руки. Но никто не открывал, хотя за матовым стеклом две­ри был виден голубой свет. Значит, горит лампа с голубым абажуром. Дедушка с ба­бушкой очень экономны, они никогда не оставят свет, уходя из дому. Значит, дедушка дома. И он тоже наверняка дал бы мне шил­линг.

Соседка из квартиры напротив вышла в коридор. Она очень противная. Она стала ругать меня, что я так громко и долго стучу.

– Прекрати стук! – привязалась она ко мне. – Глухую тетерю все равно не выма­нишь!

Довольно подло говорить так про дедушку, но это была правда. Я села на подоконник в коридоре. Только теперь я почувствовала, что озябла. У меня даже зубы стучали.

Я услышала, как заскрипела входная дверь, и подумала, что это наконец бабушка. Но это была та женщина со второго этажа, у которой есть телефон. Она пожалела меня, потому что я, наверно, была похожа на мок­рую курицу. Я спросила, нельзя ли от нее позвонить, и она пригласила меня в свою квартиру. Перед дверью мне пришлось вы­тирать ноги о две тряпки, а по третьей пройти через переднюю, чтобы не испачкать толь­ко что вымытый пол.

Я набрала номер 56-56-16 и попросила к телефону доктора Шратта.

– Соединяю, – сказала телефонистка. Потом я услышала звук, означавший, что трубка поднята с рычага, и голос, который сказал:

– Говорит Вранек.

Это был редактор из отдела спорта, и он пообещал мне, что соединит меня с Куртом. Потом я снова услышала звук снятой труб­ки и голос:

– Бухгалтерия. Говорит Майер.

– Извините, пожалуйста, мне надо докто­ра Шратта, – сказала я.

– Одну минутку, сейчас соединяю, – ска­зал бухгалтер Майер, и опять кто-то снял трубку, а потом послышался гудок. Я набра­ла номер редакции еще раз, и телефонистка опять пообещала соединить меня с доктором Шраттом, но тут же добавила: – Доктор Шратт сейчас говорит по телефону. Вы бу­дете ждать?

Я ждала пять минут. Потом услышала ко­роткие гудки. Как раз в ту минуту, когда я снова стала набирать номер 56-56-16, муж фрау Прихода крикнул из кухни:

 – Да кто же это так долго говорит по телефону? У нас все-таки не телефон-автомат!

Я испуганно положила трубку и, побла­годарив за разрешение позвонить, скользну­ла через переднюю к двери. Хозяин квартиры все еще ворчал на кухне, когда я закрывала за собой дверь.

Я медленно спустилась по лестнице.

Я снова села на подоконник и стала гля­деть на наш двор, на дождь, на веревку, на которой висели большие мокрые подштан­ники и несколько фартуков. Это были бабушкины фартуки, а подштанники – дедуш­кины! Дедушка, наверно, последний человек на земле, который все еще носит кальсоны с тесемочками. Он ни за что не соглашается надеть какие-нибудь другие. Тесемочки он несколько раз обматывает вокруг ноги и завязывает бантиком. И тут меня осенило, что ведь кальсоны и фартуки еще не висели на веревке, когда я стучала в дверь. Я побежала в подвал. Бабушка стирала в домовой прачечной. Прачечная была полна пара, и ба­бушка в резиновом фартуке мешала падкой белье в котле. Прачечная в доме у бабуш­ки – совсем старомодная. Вместо стиральной машины там печь, ее топят дровами, а над огнем висит железный котел, в нем кипит белье. А еще в этой прачечной стоят две деревянные лохани, корыто и огромная сти­ральная доска.

Бабушка поглядела на меня с испугом и спросила:

– Эрика, что случилось? Почему ты здесь? А школа? Что-нибудь случилось?

Я села на деревянную скамеечку возле печки. Тут было хорошо – тепло. Я расска­зала бабушке все, что знала, – и про хозяина трактира, и про его брата, и про красный «БМВ», и про шариковую ручку, и про Ильзину подпись.

Сперва бабушка вообще ничего не поняла.

– Как так? Значит, она в Италии с этим Али-бабой?!

А еще она спросила:

– И все это тебе рассказал хозяин трактира?

Я объяснила ей еще раз. Очень медленно и очень подробно. Бабушка стала тереть пальцем переносицу. Потом она сказала:

– Так.

 И больше ничего. Я думала, она все еще никак не поймет, и опять начала все сначала, но она перебила меня:

– Я поняла. Теперь я все поняла.

И она снова стала мешать палкой белье. Потом она вздохнула, отбросила со лба седую прядь, выбившуюся из-под платка, вздохнула еще раз и опять стала мешать белье.

– Бабушка! – крикнула я. – Теперь, ког­да я узнала, как...

Бабушка положила деревянную мешалку поперек котла.

– А что ты теперь узнала? – спросила она.

И прежде, чем я успела ответить, она вновь заговорила:

– Не так-то уж много нового ты узнала! То, что она уехала за границу с каким-то мужчиной на его машине, и так было ясно как дважды два.

– Ты мне поможешь? – спросила я.

– В чем?

– Вернуть ее домой!

Бабушка стала снова тереть свой нос.

– Она и сама вернется.

– Нет, – сказала я.

– Брату хозяина, если он такой, как ты рассказала, – а уж он-то такой, ведь поря­дочный парень так не поступит, – ну так вот, ему ее долго не выдержать. Это ему наскучит. Да и домой, так и так, возвращаться надо. И тогда ей тоже придется вернуться.

– Бабушка, пожалуйста, сделай что-ни­будь! – взмолилась я. – Сделай, чтобы она прямо сейчас вернулась!

– Что же я могу сделать?

– Пойди к трактирщику, поговори с ним, скажи ему, пусть устроит, чтоб его брат с Ильзой вернулись обратно!

– Глупости, – сказала бабушка, – глупо­сти! Какое ему до этого дело! Это его вообще не касается! Идти надо в полицию, по­тому что твоя сестра несовершеннолетняя, и это называется растление малолетней, ты понимаешь?

Я хотела, чтобы бабушка вместе со мной пошла в полицию. Но и в полицию бабушка идти отказалась.

– Я сейчас не могу уйти, – сказала она, – белье кипит, мне надо его полоскать, а то после обеда прачечную займет Хабермайерша.

Я сказала бабушке, что это просто безобра­зие – какая-то Хабермайерша, какое-то белье для нее важнее, чем Ильза. Бабушка вздохнула, потерла нос и покачала головой, а потом сказала, что дело тут не в белье. Просто она не может в это вмешиваться. Она вообще не имеет на это права. Мама запретила ей вмешиваться в наше воспитание, а папа тоже наверняка разозлится, если она, никому ничего не говоря, примет сама какие-то ме­ры. Она не может пойти ни в полицию, ни к хозяину трактира, не поговорив об этом с па­пой или с мамой.

– Тогда поговори с папой!

– Он у меня больше года не был. И я к нему не пойду! Нет!

Вид у бабушки был очень сердитый.

– Тогда поговори с мамой.

Бабушка рассердилась еще больше.

– Почему именно я должна говорить с твоей матерью? Почему? – Бабушка подняла мешалку и взмахнула ею в воздухе. – Я уже тогда, много лет назад, поклялась никогда больше с ней не разговаривать. Ни разу в жизни!

– Ну, пожалуйста, бабушка, – сказала я. Я готова была разреветься.

– Почему ты сама с ней не поговоришь? Ты ведь можешь рассказать ей все то же самое, что рассказала мне! Ты-то ведь ни в чем не виновата!

– Я не могу говорить с мамой, – тут я заплакала.

– А почему ты не можешь?

Я продолжала всхлипывать, и плечи у ме­ня сами вздрагивали.

– Не знаю почему, но из этого ничего не выходит. И потом, она на меня сейчас очень сердится за то, что я пошла в кино. И вообще с ней должен поговорить кто-нибудь, кто может ей это все объяснить.

– Что объяснить?

– Почему Ильза уехала. И что Ильза во­все еще не плохая, и пусть ее не отправляют в приют. Ей надо все объяснить, а я не могу этого сделать!

– Я тоже не могу, – сказала бабушка.

– Нет, ты можешь.

Бабушка положила мешалку в корыто, накрыла котел крышкой и отворила поддувало внизу печки.

– Чтобы сама догорела, – сказала она. А потом сказала: – Ну ладно, пошли!

– Куда пошли? – спросила я. – К папе?

Я спросила это с опаской – по правде ска­зать, мне совсем не хотелось идти к папе. Во-первых, вообще не хотелось, во-вторых, с тех пор как он был у нас дома и вел себя так по-идиотски, я больше его не видала, а в-третьих, он не любит Ильзу, вернее, не на­столько любит, чтобы ей помочь. Ну, по-настоящему помочь. Я, может, и порядочная дура, но столько-то про папу и я усвоила. Он, конечно, тут же помчится в полицию и устроит там жуткий скандал, изображая любящего, возмущенного, несчастного отца. Вот и все, что он сделает. И то лишь затем, чтобы выставить маму очень плохой. Но ведь этого нельзя говорить бабушке. Папа ведь ее сын. Она и сама, правда, без конца его руга­ет, но, если кто другой начинает его бранить, она просто звереет и бросается его защи­щать.

Только оказалось, что беспокоилась я напрасно. Бабушка сказала:

– Нет, мы не к папе пойдем. Для таких вещей он вообще не годится. – Она сняла резиновый фартук, скинула деревянные сабо, обула полуботинки. – Мы пойдем к твоей матери. – Бабушка развязала пла­ток. – Но обещать я тебе ничего не могу. Если она закатит истерику, я тут же уйду. – Бабушка сняла пальто с крючка на двери. – А скорее всего, она устроит истерику – и мне придется уйти. – Бабушка надела пальто. – Я делаю это только для того, чтобы ты не думала, что ваша бабушка не хочет вам по­мочь.

Мы вышли из прачечной. Бабушка запер­ла дверь, сунула ключ в карман.

– Я не хочу возвращаться в квартиру, – сказала она, когда мы поднимались по лест­нице из подвала. Она кивнула в сторону сво­ей двери: – Он сегодня опять какой-то смур­ной. Если он меня увидит, а потом я опять исчезну, он совсем запутается. А когда он запутается, с ним вообще никакого сладу нет.

Я напряженно думала, что бы мне сказать бабушке. Я заметила, что, когда она говорит про дедушку, голос у нее всегда такой пе­чальный. Но ничего утешительного не при­шло мне в голову.

Бабушка сильно нажала кнопку звонка. Звонок у нас очень громкий. Я услышала голос Оливера:

– Звонят! Можно я открою?

А потом голос Татьяны:

– Я открою! Я хочу открыть!

Потом раздались шаги. Это были шаги советницы. Она шла к дверям – шаги при­ближались.

– Это мать Курта, – шепнула я. Бабуш­ка кивнула.

Советница открыла дверь.

– Добрый день, – сказала бабушка. Советница глядела на нас растерянно. Она не знает бабушки. Она так растерялась, что даже не спросила меня, почему я не в школе.

Оливер и Татьяна стояли у нее за спи­ной.

– Кто это? – спросил Оливер, указывая на бабушку.

– Я Эрикина бабушка, – сказала бабуш­ка.

Оливер и Татьяна уставились на бабушку. Они никогда еще ее не видели. Не знаю даже, имели ли они представление о том, что у ме­ня другая бабушка, чем у них.

– Кто там пришел? – крикнула мама из ванной.

– Это я, – сказала бабушка.

– Кто? – снова раздался из-за двери го­лос мамы. Это «кто?» прозвучало не только удивленно, но и испуганно. По-моему, мама узнала бабушкин голос.

– Пришла Эрика с госпожой Янда, – ска­зала советница.

В ванной послышался всплеск воды. Как видно, мама резко поднялась из ванны, и во­да выплеснулась на пол.

– Я иду! – крикнула мама. Советница обратилась к бабушке:

– Может быть, вы разденетесь? – Она указала на вешалку.

Бабушка сняла пальто и повесила его на крючок. Я тоже сняла пальто и повесила его рядом.

– Проходите, пожалуйста, – сказала со­ветница. Она все еще глядела на нас в полной растерянности.

Мы прошли за советницей в гостиную. Сели на диван. Я сидела, прижавшись к бабушке, и, если бы мне не казалось, что это выглядело бы глупо, я дала бы бабушке руку, чтобы она ее крепко держала.

Советница уселась на стул перед телеви­зором, напротив нас. Между нами и ею был только стеклянный журнальный столик. На нем настольная зажигалка, а рядом пачка сигарет и коробка спичек. Зажигалка у нас вообще не работает.

– Разрешите вам что-нибудь предло­жить? – спросила советница и стала пере­двигать на столе сигареты и спички. Она дви­гала их до тех пор, пока обе коробки не лег­ли параллельно друг другу и краю стола.

– Спасибо, нет, – сказала бабушка. Бабушка сидела на диване, выпрямив­шись, словно аршин проглотила. Казалось, она совершенно спокойна, ничуть не волну­ется. Но я знаю мою бабушку. Я видела, как она волновалась. Руки она сложила на коле­нях. Одна рука на другой. И большим паль­цем нижней руки почесывала ладонь верх­ней. Она всегда так делает, когда очень вол­нуется.

Оливер и Татьяна стояли в дверях гости­ной. Они глядели на нас с любопытством.

– Идите играть в свою комнату, – сказа­ла им советница.

Оливер покачал головой, а Татьяна отве­тила:

– Нет! – Медленно и как бы раздумывая о чем-то, она подошла к нам, показала ру­кой на советницу, потом на бабушку и ска­зала:

– Вот моя бабушка, а вот Эрикина бабушка.

Моя бабушка кивнула.

Советница передвинула сигареты и спички – теперь они лежали параллельно другой стороне столика.

– А есть еще одна бабушка, – сказал Оливер. – Мамина бабушка. Но мы на нее сердимся, она глупая!

– Оливер! – громко сказала советница. Голова Оливера исчезла за дверью.

Я услышала, как он хихикает в передней. Потом я услышала, как открылась дверь ванной. Мама сказала Оливеру:

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.