Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Кристине Нёстлингер

.doc
Скачиваний:
8
Добавлен:
23.02.2015
Размер:
573.95 Кб
Скачать

Мама все стояла в дверях и не уходила.

– А откуда у нее деньги?

С тех пор как Ильза поскандалила с ма­мой, мама не давала ей больше карманных денег.

Я ответила, что этого я тоже не знаю.

Мама пошла на кухню.

Через полчаса она пришла снова и ска­зала:

– Никому не требуется столько времени, чтобы купить тетрадь.

Я ничего не отвечала.

Мама посмотрела на меня внимательно.

– Ты что, плакала?

Я покачала головой и пробормотала что-то про насморк, которым я заразилась от Анни Майер, моей соседки по парте. И даже чихну­ла для убедительности.

Потом домой пришел Курт. Мама сразу же рассказала ему про Ильзу и про тетрадь в линейку.

– Но ведь магазины давно уже закры­ты, – сказал Курт.

– Вот именно, – сказала мама.

Курт пошел в гостиную, сел, стал откры­вать бутылку мартини. Он сказал маме:

– Не сердись на меня, но я все время ждал этого. Когда человеку четырнадцать, его уже не запрешь, как кролика в клетке. – А потом он еще сказал: – Но ты не волнуйся, она вернется. И когда она вернется, не устраивай, пожалуйста, такой спектакль, как в тот раз!

В восемь часов мы сели ужинать. Потом мама уложила Татьяну и Оливера, и меня начали допрашивать. На душе у меня скреб­ли кошки, но я продолжала утверждать, что ничего не знаю. Маму мне было жалко. Я за­метила, что она не просто взбешена – она боится.

В десять часов меня отправили спать. Я легла на живот, натянула на голову одеяло и стала считать с тысячи обратно, чтобы поскорее уснуть. Я не хотела больше ничего слышать, ничего видеть, ничего не хотела чувствовать, не хотела ни о чем думать, ни­чего не хотела знать. Я не хотела быть ная­ву. Примерно на пятьсот пятидесяти я за­снула.

Проснулась я очень рано. Но мама была уже на кухне. Пахло кофе. Я встала и пошла на кухню.

– Ее все еще нет, – сказала мама. А по­том спросила:

– Ты не знаешь, где лежит Ильзин заграничный паспорт?

– Конечно, знаю, – сказала я, побежала в гостиную и, выдвинув средний ящик секре­тера, стала в нем рыться. Я сама удивлялась, как я могу так притворяться. Какая же я, оказывается, лживая! Ведь ровно двадцать три часа назад я прокралась в гостиную, вы­нула Ильзин паспорт из этого ящика и отнес­ла его ей.

Мама вошла в комнату вслед за мной.

– В том-то и дело, что тут его нет, – сказала она.

Я посмотрела на нее в растерянности.

– Может быть, в папке с документами?

И выдвинула другой ящик.

– Там его тоже нет! Я уже везде искала. Нигде его нет!

– Значит, она его взяла с собой! – крик­нул Курт из спальни.

– Значит, взяла с собой! Значит, взяла с собой! – пробормотала мама и со злостью поглядела в сторону спальни. – Значит, взяла с собой! – крикнула она и начала бегать взад и вперед по комнате. При этом она вы­крикивала, обращаясь к спальне: – Значит, взяла с собой! А ты знаешь, что это значит?! Ты понимаешь, что это значит?!

Курт вышел из спальни. Он был в полоса­той пижаме, волосы взлохмачены, вид и в самом деле очень несчастный.

– Да не кричи ты, как сыч, я не глухой, – сказал он. А потом добавил: – То, что она взяла с собой паспорт, еще само по себе ни о чем не говорит. Я, например, всегда ношу его при себе и все-таки каждый день как миленький возвращаюсь домой.

Он сказал это так, словно возвращение до­мой было для него великим подвигом. А по­том он еще добавил, что множество детей убегает из дому, а после возвращается обратно, или их возвращает полиция. К ним в ре­дакцию ежедневно поступает из полиции целая пачка объявлений о розыске пропав­ших детей. И маме нечего впадать в панику, потому что это ничему не поможет.

Тем не менее мама впала в панику.

– Она уехала! Уехала за границу! – выкрикивала она. – В Турцию! Или в Афганистан!

Я стояла рядом с Куртом. Я отчетливо слышала, как он пробормотал: «Истеричка!» Он заметил, что я это слышала, и взглянул на меня с испугом. Я сделала попытку улыбнуться.

– Сколько у нее с собой денег? – спросил Курт маму.

– Откуда я знаю? – всхлипнула она.

– Я хочу сказать, сколько у нее может быть денег, самое большее? – спросил Курт снова.

– Да у нее вообще нет никаких денег, – всхлипнула мама. – Я ведь не давала ей де­нег на карманные расходы, и те деньги, ко­торые мне дала для нее тетя Ани, я ей тоже не отдала.

– Но у нее ведь есть сберкнижка,– сказал Курт.

– Сберкнижка? – мама перестала всхли­пывать и уставилась на Курта. Сберкнижка для мамы – великая святыня. – Не могла же она взять сберкнижку... – прошептала она.

– А почему? Ведь это ее сберкнижка! Или, может быть, нет? – язвительно спросил Курт.

Мама рывком выдвинула нижний ящик секретера и достала Ильзину сберкнижку.

– Нет-нет, – сказала она с облегчением, – вот она, вот она!

Но, пролистав несколько страничек, она побледнела. Руки ее дрожали.

– Что такое? – спросил Курт.

– Все снято. Все, до последних десяти шиллингов. Вчера снято, – пробормотала мама.

Курт спросил, сколько же все-таки денег лежало у Илъзы на книжке.

– Двенадцать тысяч шиллингов, – простонала мама.

– Двенадцать тысяч? – Курт был поражен.

– Ну да, – сказала мама. – Деньги, которые она годами получала от дедушек и бабушек, от тетей и дядей и к дню рождения от отца! – теперь мама снова зарыдала. – Там лежали даже деньги, которые она получила еще на крестины!

– На крестины? – спросил Курт. Лицо у него было такое, словно он увидел привидение.

Мама объяснила ему, что некоторые дяди и тети вместо подарков на крестины внесли деньги на Ильзину сберкнижку.

– Но как же так? – спросил Курт, все еще продолжая изумляться. – Почему же она тогда не купила себе, скажем, меховую шубу, или проигрыватель, или какие-нибудь шикарные голубые лыжные ботинки?

– Потому что ей все это совершенно не нужно! – резко ответила мама.

– Но ведь это ее деньги, – сказал Курт.

– Прости, – крикнула мама, – но сейчас у меня, право же, не хватает нервов обсуждать с тобой подобные вопросы! Я иду в полицию!

– Может быть, сначала сходить к старой Янде, спросить там? – предложил Курт. («Старой Яндой» у нас называют мою бабушку). И не хочет ли мама позвонить своему экс-супругу? Возможно, Ильза у него. Мама не хотела делать ни то ни другое.

– Это просто смешно, – раздраженно пожала она плечами. – Если бы она пошла к своей бабушке, то не стала бы снимать деньги с книжки. А если бы она пошла к моему "эксу", то он бы уж давным-давно позвонил. Ты думаешь, она ему очень нужна? Он так в ней заинтересован? Ха-ха! – Мама высморкалась и вытерла носовым платком размазанную тушь возле глаз. – Ему вполне достаточно встречаться со своими дочерьми раз в две недели на три часа. Дочери его абсолютно не интересуют! Они ему до лампочки! Он рад, что от них отделался! Он...

– Да перестань ты чушь пороть, – сказал Курт.

– Никакая это не чушь! – сказала мама и снова принялась вытирать тушь вокруг глаз. Но потом она взглянула на Курта и ааметила, что тот качает головой, указы­вая в мою сторону. Он, как видно, хотел сказать, что нельзя в присутствии детей так говорить об их отце.

Я села на подоконник и стала глядеть вниз во двор. Из окна гостиной весь двор виден. Мама поняла, что имел в виду Курт, и, запинаясь, пробормотала:

– Да нет, я не то хотела сказать, разумеется, он любит своих дочерей, очень любит. Просто я хочу сказать, что теперь у него ведь есть свои собственные дети.

От таких разговоров мне всегда просто тошно становится. Зачем объяснять мне, кто меня любит. Все равно я не верю.

А вот когда-нибудь я наберусь храбрости и спрошу у них, для кого же из них я «свой собственный» ребенок?

Но пока у меня еще не хватает на это сме­лости. Поэтому я все глядела в окно на наш двор, а потом сказала:

– Старая Мария вытряхивает пыльные тряпки!

На самом деле во дворе никого не было, никакой Марии.

Мама вздохнула с облегчением. Курт, как мне показалось, тоже вздохнул. Но без облегчения.

Я подумала, что они последнее слишком уж часто вздыхают.

Между тем уже шел восьмой час, надо было умываться и одеваться, чтобы не опоздать в школу. Но я продолжала сидеть на подоконнике гостиной и все ду­мала.

Теперь Ильза и Амрай уже в Лондоне. Пусть себе мама идет в полицию.

И еще я думала о том, что знаний английского языка у Ильзы, наверное, недостаточ­но, чтобы договориться с двумя маленькими детьми, и что Ильза вообще не слишком под­ходит на роль воспитательницы – совсем не тот тип. И Амрай тоже не слишком подходит для этой роли. Но я надеялась, что дети, которых Амрай и Ильза будут теперь воспитывать, не такие вредные, как Татьяна.

Курт сказал, что он не прочь бы позавтра­кать. Но мама ответила, что у нее сейчас нет времени готовить завтрак, а кроме того, ей так дурно, что она вообще не может жарить яичницу. Как только она подумает о глазунье, ее начинает мутить.

Я сказала, что меня не мутит, когда я думаю о глазунье. Наоборот. И я с удовольст­вием сделала бы Курту яичницу, но ведь я тогда опоздаю в школу.

– У вас сегодня что-нибудь важное?– спросила мама.

Я соврала, что у нас только два рисования и две физкультуры.

– Тогда оставайся дома и позаботься о малышах, пока я не вернусь. Они сейчас проснутся.

Я пошла на кухню.

Курт пошел в ванную, а мама пошла в полицию.

Мама не возвращалась довольно долго. Когда она пришла, она плакала. Она плакала так, что нос у нее стал красным, а глаза опухли. Она села в кухне на стул, положила руки на кухонный стол, а голову на руки, и громко зарыдала.

Курт побледнел, и у него стала дергаться бровь. Бровь у него всегда дергается, когда он волнуется.

– Что с ней? С ней что-нибудь случи­лось?! Да говори же! – крикнул он.

Мама продолжала рыдать. Курт потряс ее за плечо. Оливер стоял в углу, рядом с помойным ведром, испуганный, бледный, а Татьяна теребила маму за юбку и ревела еще громче, чем мама.

– Да говори же, что случилось! – заорал Курт, и мама перестала рыдать. Она подняла голову, уткнула нос в носовой платок и за­бубнила:

– Это было отвратительно! Так унизи­тельно, так примитивно!

К лицу Курта стала понемногу вновь при­ливать краска. Бровь у него перестала дер­гаться. Он сказал:

– Спектакль устраиваешь! Так можно довести человека! Я уж думал, бог знает что случилось.

– Если бы ты знал, что там было, в по­лиции, – сказала мама. Голос у нее теперь был почти нормальный. – Что они меня спра­шивали! Часто ли она не ночевала дома. Есть ли у нее друг. Интимный друг. И не беременна ли она!

– Но ведь они обязаны это спросить, – сказал Курт.

– Курит ли она наркотики!

– Наверное, уже бывали такие случаи! – сказал Курт.

– И какие там люди вокруг сидели, в ко­ридоре! Какие люди! Сброд какой-то! И как там воняло от этих людей! Какие-то стари­ки, и какой-то испорченный молодой чело­век, и две вульгарные толстые крашеные блондинки. Отвратительные бабы!

– Очевидно, матери, которые ищут своих дочерей, – сказал Курт, и в голосе его зву­чала ирония.

Мама взъярилась.

– Прибереги социальные выпады для своей газеты! Там это скорее пройдет! Там не слышно вони!

– Ну а что еще там было? – спросил Курт.– Кроме того, что обстановка против­ная, вопросы унизительные и от посетителей воняет. Что еще там было?

– Ничего! – мама снова всхлипнула. – Я подписала заявление о розыске, и они сказали, что ее найдут. Правда, если она уже за границей, это гораздо труднее и мо­жет длиться долго. Очень долго!

Все время, пока мама говорила с Куртом, Татьяна тянула ее за юбку и ревела, а Оливер все еще стоял у помойного ведра и растерян­но глядел на маму.

– Эрика! Позаботься, пожалуйста, о де­тях, свари им какао, – сказала мама.

Я ответила, что уже сварила какао и бутерброды намазала. И попробовала оторвать Татьяну от маминой юбки. Я ей даже пообе­щала строить с ней вместе дом из кубиков. Но Татьяна не отходила от мамы.

– С мамой хочу! С мамой! – ревела она. Мама взяла ее на колени.

– Расскажи мне сказку! – потребовала Татьяна.

– Детонька, я... – простонала мама, но тут же начала рассказывать. Татьяна всегда добивается всего, чего хочет.

Мама явно не могла сосредоточиться. Она начала с «Красной Шапочки» и вдруг оказа­лась в сказке про «Волка и семерых коз­лят». Но Татьяна таких вещей не замечает. Она умолкла, прислонилась к маме и нача­ла сосать палец.

Курт быстро выпил кофе и попрощался. Ему надо спешить. Он должен быть уже в редакции.

Я пошла с Оливером в детскую. Я играла с ним в «Братец, не сердись» и поддавалась ему. Он все время выигрывал.

С тех пор прошла неделя и еще один день. И с каждым днем мама все больше страдает и становится все печальнее. И каждый день Курт ходит в полицию спрашивать – мама там больше не показывается. Но в полиции от­вечают, что об Ильзе пока никаких сведений.

Папа тоже к нам приходил. Он в первый раз пришел к нам в эту квартиру. Он устроил маме скандал. Она недостаточно хорошо сле­дила за его дочерью, утверждал он. А от меня он старался добиться, что делала Ильза в последние дни и с кем она дружила. Допрашивал меня, словно плохой детектив.

И попечительница из полиции у нас была. Она меня еще подробнее расспрашивала, но хоть говорила со мной приветливо. Не разоря­лась, как папа, и ничего из себя не корчила.

Я сказала маме, что не хочу больше видеть папу, что я, вообще-то, давно уже не хочу его видеть. Но мама мне сказала, что я все равно должна встречаться с ним каждую вторую субботу, потому что так присудил судья, и, если я не пойду на свидание с па­пой – мы всегда встречаемся в кондитер­ской, – он пожалуется в суд.

– О чем пожалуется? На кого пожалует­ся? – спросила я.

– Пожалуется на невыполнение условия о встречах, – объяснил мне Курт. А потом он стал меня утешать: когда я буду на два года старше, я смогу обратиться к судье по делам опеки и сказать, что для меня встречи с отцом не имеют смысла. Через два года я уже буду для этого достаточно взрослой.

У нас в школе большой переполох из-за исчезновения Ильзы. Учителя, и весь ее класс, и весь мой класс каждый день спрашивают у меня, нет ли хоть каких-нибудь новостей об Ильзе. Только Хелли не спраши­вает меня ни о чем. Это меня удивляет. Она ведь лучшая подруга Ильзы. Они всегда на переменах ходили взад и вперед по коридору и разговаривали о чем-то. И на одной парте сидели.

Мне очень неприятно, что об Ильзе так много говорят и все так волнуются. В этом есть только один плюс: Штискаль, классная руководительница Ильзы, от ужаса, что ее ученица могла себя так повести, совсем за­была про Ильзину «ангину». Во всяком слу­чае, до сих пор она мне ни слова не сказала.

Каждый день после школы я захожу на почту и спрашиваю, нет ли письма для Эрики Янда. Ильза обещала прислать мне письмо до востребования, как только устроится в Лондоне в семье с двумя детьми. Но письмо до сих пор не пришло, и девушка на почте, когда я спрашиваю ее про письмо, смотрит на меня как-то странно.

Дома без Ильзы вообще невыносимо. Казалось бы, и так хуже некуда, но теперь стало еще хуже, потому что к нам неделю назад переселилась госпожа советница – мать Курта, бабушка. Она советница с персональ­ной пенсией. Она пришла к нам со своей большой дорожной сумкой и поселилась в гостиной на диване, «чтобы помочь маме пережить трудное время».

Хочет ли этого мама, она не спросила. Я думаю, чтобы мама была так уж довольна, что у нас живет госпожа советница. Она всем действует на нервы, даже Курту. Она не только с виду похожа на седую старую лошадь, она и по всей квартире скачет как старая лошадь, и зубы у нее как у лошади. И всеми она командует. Каждый день не меньше четырех раз посылает меня в магазин за покупками. То за солью, то за молоком, то за мясом.

– Ты не могла бы мне сразу сказать, что купить? – сказала я вчера очень вежливо. – Тогда бы мне не надо было бы все время бе­гать в магазин.

Но советница нашла, что и это чересчур дерзко.

– Ну и манеры у этой девочки! Просто фантастические! – возмутилась она.

Кроме того, я должна мыть и вытирать посуду. А ее стало гораздо больше, чем раньше. Чтобы накрыть на стол, советнице требуется ровно вдвое больше посуды, чем любому нормальному человеку. Подо все ей нужны отдельные блюдца и сто разных ложечек и ножей. А вчера она мне велела купить графин. Он стоит теперь посреди стола.

– На столе просто обязательно должен стоять графин с водой, – поучает она маму.

И теперь она очень обижена, что никто из нас не пьет за обедом воду. А потому она все время ругает кока-колу. Она говорит, примеру:

– Один ученый поставил такой опыт. Он положил гвоздь в стакан с кока-колой. И что же? Неделю спустя этот гвоздь растворился! Растворился без остатка!

– Чепуха! – подумала я. Но, к сожалению, я подумала это вслух. И опять она на меня обиделась.

У меня только что произошел скандал с советницей.

– Эрика! На входной двери, возле ручки, черное пятно, следы от пальцев, – заявила она мне.

Я кивнула. На входной двери, возле ручки, у нас всегда черные следы от пальцев.

– Ну так иди же! – сказала она.

– Куда? – спросила я. Я, правда, не по­няла, что она имеет в виду.

– Неслыханно, просто неслыханно! – она так сопела, словно у нее жуткий насморк.

– Что неслыханно? – спросила я. Тогда советница сунула мне в руки тряпку и бутылку с очистителем и произнесла:

– Иди чистить дверь, ну-ка быстро!

 Я не хотела идти. Мама глядела на меня умоляюще, но я все равно не пошла.

– Я сделаю это сама, – сказала мама и взяла у меня из рук тряпку и бутылку.

– Лотта! Я сказала это твоей дочери, а не тебе! – заявила советница, и мама снова сунула мне бутылку и тряпку. Я, сжав зубы, пошла к двери. Я не ленивая, но мама сама всегда говорит, что мыть эту дверь нет никакого смысла – через час она все равно будет грязная. Я не могла понять, почем мама не решается сказать это советнице.

Из кухни до меня донесся голос советни­цы. Она вещала:

– То, что случилось с Ильзой, должно послужить тебе хорошим уроком. Это пока­зывает, до чего может дойти, если дети не приучены слушаться и подчиняться!

Я мыла дверь. В тот самый момент, когда черные отпечатки пальцев наконец исчезли, появилась Татьяна. Она ела хлеб с малино­вым мармеладом. Пальцы у нее были все перепачканы. Она хитро улыбнулась мне и с размаху хлопнула пятерней прямо по две­ри. Я сказала ей, чтобы она прекратила, но она все хлопала и хлопала.

– А ну-ка, выметайся отсюда! – сказала я и оттащила ее от двери. Она завизжала и укусила меня за руку. Я шлепнула ее, совсем не больно, но она заревела во все горло. Со­ветница галопом прискакала из кухни и затараторила:

– Татьяна, деточка, что с тобой?! – Потом взяла Татьяну на руки и стала ее нежно баю­кать, приговаривая: – Детонька, ведь все уже прошло, все прошло, все прошло!

Через голову Татьяны она смотрела не меня. Она смотрела на меня так, словно я какое-то чудовище, страшнее какого на всем свете не сыщешь. Моим единственным уте­шением было то, что Татьяна заехала своими мармеладными пальцами прямо в лиловые локоны советницы, и та, почувствовав, что ее волосы склеились от чего-то липкого, попро­сту выпустила Татьяну из рук. Татьяна скользнула по животу советницы на пол и от изумления даже перестала реветь. Но в эту минуту начал орать Оливер. Он орал, будто его резали. Он, оказывается, поранил себе ножницами мизинец.

– Кто же это дает такому маленькому ребенку ножницы! – возмутилась советница, и теперь она уже просто не знала, утешать ли ей Оливера или отмывать волосы от мар­мелада.

Не знаю почему, но мама вдруг начала громко рыдать. Она говорила сквозь рыда­ния, что больше не хочет жить, что не выне­сет этого крика, что нервы у нее не выдержи­вают.

Было непонятно, имеет ли мама в виду крик советницы или рев Оливера и Татьяны. Возможно, она имела в виду всех троих, но советница, приняв это на свой счет, сказала, что все мы неблагодарны и совершенно не­достойны того, что она, бросив дома бедного мужа, вывозит у нас грязь и нянчит детей. Она сейчас же уезжает домой.

Весь день я дожидалась, когда же совет­ница нас покинет. Она стояла в гостиной без всякого дела и всем своим видом показы­вала, как она обижена. Ее дорожная сумка лежала на журнальном столике – в знак того, что она в любой момент готова уйти.

Эта старая ханжа оставалась в гостиной до тех пор, пока Курт не вернулся из редак­ции. Только тогда она начала по-настоящему собираться и жаловаться на свои обиды. Она запаковала свой будильник, огромные рейтузы и розовую ночную рубашку. Засовывая все это в сумку, она бормотала:

Раз не хотят, чтобы я здесь оставалась, раз никто во мне не нуждается, я ухожу!

– Лотта наверняка ничего против тебя не имеет. Ты просто себе все вообразила, ма­ма, – сказал Курт.

Это прозвучало довольно вяло, но совет­нице и этого оказалось довольно. Она снова достала из сумки будильник, рейтузы и розо­вую ночную рубашку и простила маму. Кур­ту она сказала, что она выдержит все. Но только в интересах своих внуков. Чтобы они выросли настоящими людьми. (Меня она к своим внукам наверняка не причисляла.)

Если советница останется у нас еще на­долго, я тоже убегу. Только я не знаю, куда мне бежать.

Хоть бы письмо мне пришло до востребо­вания! Ильза ведь знает, что я жду от нее письма. Девушка на почте сказала, что пись­мо из Лондона идет всего два дня, самое большее три, и письма почти никогда не теряются. Слухи, что письма теряются, рас­пускают те, кому писать лень. Если бы я хоть адрес этой тетки знала. Старой тетки Амрай, которая подыскала Ильзе место во­спитательницы двоих детей в английской семье. Тогда бы я могла послать письмо ей, а она переслала бы его Ильзе.

Может, хоть завтра мне придет письмо до востребования!

Мне плохо. Голова болит, и живот, и вооб­ще все. Мне так плохо, что это даже заметили. Я совсем позеленела, говорит мама. Она даже думает, что у меня начинается свинка, потому что в нашем доме чей-то ребенок заболел свинкой.

Но у меня точно никакая не свинка. Я во­обще ничем не больна. Мне стало плохо на улице. Я шла домой из школы и вдруг ви­жу впереди высокую рыжую девицу, худую как щепка. На ней ярко-голубая кожаная куртка. Такая куртка и такие волосы встре­чаются не часто.

Сердце у меня заколотилось.

Я ускоряю шаг и догоняю ее. Сердце мое теперь стучит как отбойный молоток, пото­му что это и вправду Амрай.

– Что случилось? – спрашиваю я. – А где же Ильза? Ты что, одна вернулась?

Я еще много чего спрашиваю, но Амрай меня не понимает. Она смотрит на меня с изумлением.

– С каких это пор ты так смешно заика­ешься? – говорит она, наклоняясь ко мне, чтобы лучше слышать. Она ростом выше, чем метр восемьдесят.

У Амрай красная сумка через плечо.

Из нее торчат линейка и треугольник.

– Где Ильза? Да скажи ты мне, – говорю я громко, как только могу.

Но по-настоящему громко я говорить не могу, в горле у меня ком.

Амрай смотрит на меня, словно я спятила.

– Как ты тут очутилась? – спрашиваю я и чувствую, что ком в горле становится все больше.

– Да просто я иду на дополнительный урок! – говорит Амрай удивленно. И еще просит передать привет Ильзе – она ей на днях обязательно позвонит. Но вообще-то у нее так мало времени. Она теперь ходит в школу танцев, да еще по латыни и мате­матике хромает, а репетирует ее один тип – обалдеешь, до чего интересный. Он сту­дент. Правда, к сожалению, для нее он по­терян. У него скоро будет ребенок, ну, не у него, а там у одной... от него. Пото­му что она в тот день забыла принять таб­летку.

Тут мне стало плохо.

Амрай говорит: «Ну, привет» и летит к остановке, потому что трамвай уже на пере­крестке и как раз поворачивает.

Я гляжу ей вслед, и мне становится еще хуже.

Я не хотела идти сразу домой, хотя наш дом тут же, за углом. Я пошла в Универсаль­ный, подхватила тележку и поехала вдоль прилавков и полок. Я ехала медленно-мед­ленно. Взяла пакет жевательной резинки, положила в тележку. Я возила тележку и все думала. Она меня обманула. Амрай здесь. Амрай вовсе и не убегала из дому. Она меня обманула. Амрай ходит в школу и на до­полнительные уроки.

Она меня обманула. Амрай даже и не знает, что Ильзы нет!

В половине первого магазин закрывается. Кассирша сказала, чтобы я выметалась, да поскорей. Из-за пакета жевательной резинки целый час кружить по магазину – это не­слыханная наглость.

Я заплатила за жевательную резинку и пошла домой.

Мама только что заглянула ко мне в ком­нату. Спросила, не нужно ли мне чего-ни­будь. Ничего мне не нужно, во всяком слу­чае, ничего такого, что могла бы принести мама.

Я лежу и думаю – и никак не могу понять, почему Ильза мне все наврала. И еще я никак не могу понять, почему я была такой дурой, что всему верила. Нет, правда, я была круг­лой дурой! И ведь я не раз слышала разго­воры об «условиях приема на работу» и обо всяких таких вещах. Я ведь, собственно го­воря, знаю, что несовершеннолетних не так-то просто принимают на работу, а в качестве воспитательниц тем более. Да и поехать им одним за границу не так-то просто. Теперь мне ясно, что Ильза уехала одна, без Амрай, и что Ильза, значит, вовсе не в Лондоне и совсем она не воспитательница в семье с двумя детьми.

Теперь мне ясно, что я знаю так же мало о том. куда уехала Ильза, как мама и все остальные.

Нельзя целый день лежать в постели и болеть, когда у тебя нет никакой свинки и вообще ничего нет. Даже повышенной темпе­ратуры.

Я снова встала, и мама говорит, что я уже не такая зеленая. А советница добавляет, что я никогда, собственно, и не выглядела так уж плохо. Но Курт сказал мне, что если я себя скверно чувствую, то все равно вставать нечего, а «бабы» пусть думают что хо­тят. Он так и сказал «бабы». Курт в послед­нее время очень приветлив. Правда, он ни­когда и не был слишком суров, но в послед­нее время он больше со мной разговаривает. Иногда спросит меня о чем-нибудь или что-нибудь расскажет. Вчера он подошел к моей постели и говорит: «Старуха слишком рано вышла на пенсию. Ей бы еще лет двадцать посоветничать, тогда бы у нее хоть дело было! А то она путает всех нас со своими подчиненными по службе!»

Наверное, он это нарочно сказал, чтобы я рассмеялась. Я и рассмеялась. А он обрадо­вался. Мне кажется, он теперь старается «заменить отца».

Я оделась и сказала, что пойду на ре­петицию хора для рождественского кон­церта.

– Уже начались репетиции? – спросила мама. – До рождества ведь еще далеко.

У нее опять слезы на глазах. Должно быть, она подумала, что вот скоро рождест­во, а Ильза все еще не нашлась. А вдруг и на рождество ее не будет?

– Ну да, уже начинаем! – ответила я. – Потому что все так фальшиво поют, и наш руководитель боится, что вообще ничего не выйдет!

И это даже правда. Только я не участвую в хоре. Это ведь добровольный хор, а я никогда никуда не записываюсь «добро­вольно».

Я просто должна уйти. И поговорить с кем-нибудь, кому я могу сказать правду. Да и вообще я давно уже не была у бабушки.

Я сказала, что репетиция хора будет про­должаться довольно долго. Может быть, я не успею к ужину. Мама кивнула, но советница опять влезла.

– Что это значит? Если репетиция будет длиться так долго, ты просто скажешь, что ба­бушка ждет тебя к ужину минута в минуту.

– Иди, а то опоздаешь, – сказала мама.

Я пошла к бабушке пешком, потому что уменя не было денег на трамвай. У меня почти никогда нет денег. Мои одноклассники всегда у меня занимают, а я потом никогда не решаюсь попросить отдать долг. Даже тех, кто в деньгах не нуждается.

Так вот, я пошла к бабушке пешком. Если идти быстро, дойдешь за пятнадцать минут. Каждый раз, когда я иду к бабушке, я удив­ляюсь, почему я не хожу к ней чаще. Но когда я дома, мне кажется, что бабушка так далеко, словно она живет где-то в другом городе. Да и правда, это как будто совсем другой город. Дома там гораздо грязнее, и все они старые – уборные в них на лестнице перед дверью в квартиру. Магазинов там гораздо меньше. Но зато на каждом углу пивная, и даже среди дня есть пьяные.

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.