Проблема национальной и конституционной идентичности

Последний признак- поиск национальной идентичности. Это суммирует все вышесказанное об этом регионе. Мы понимаем, что этот лозунг – «назад в Европу», который провозглашался в Центрально- Восточной Европе- он не был так прост в реализации. Это интернет- мем моей молодости: «Нельзя просто взять и сделать что-то». Нельзя просто поменяться с кем-то на карте, вернуться в историческую точку развития. Вопрос поиска усложнился тем, что был переведен в очень прагматичную область: ряд стран присоединилось к ЕС. Казалось бы, тут-то и финал транзита, всеобщее ликование, но это было не совсем так. Проблема конституционной идентичности одна из самых острых. Для нас она тоже важная, но не с ЕС, а с Советом Европы и вопросами исполнения решений ЕСПЧ.

Если обратимся к ЕС, то можно заметить, что Маастрихтский договор и Лиссабонский договор, они, в принципе, концепцию конституционной идентичности включают.

Это следы того, что не все страны одинаковые и не должны такими быть. Вопрос разнообразия- философский: пока все разные, есть потенциал для развития. «Союз должен уважать национальную идентичность». Такие фразы позволяют государствам оставаться в поиске национальной идентичности, но что произошло по факту? В последние пять лет произошел дрейф понятий: не национальная теперь, а конституционная идентичность. А что такое «конституционная идентичность»? Обычно это связывается с фундаментальными положениями, ключевыми темами конституции. Хотя, если мы пытаемся сказать, что основные ценности, зачем вводить новый термин. Никто не знает, что это за термин. Идентичность- это самость, это тождество самому себе. Это пришло из психологии, а теперь происходит перенос на большие группы. Конструкция плывёт. И случился эффект противостояния, а начиналось все с вполне дружелюбной идеи в документах Евросоюза. 

Примерно в этом русле было решение КС РФ (конституционная идентичность). Если сложить эти 2 пункта, то увидим, что мы используем какой-то термин, который мы даже не понимаем, для решения проблем. Это вылилось в концепцию построения демократия, но нелиберальной (например, в Венгрии). Ну а кто сказал, что она обязательно должна быть либеральной. Началось размывание терминов и так далее – так что обострение идёт до сих пор (на национальном, международном уровне продолжают идти конференции, посвященные конституционной идентичности).

Транзит – откуда, куда и где финальная точка. Страны региона характеризуются как постсоциалистические или в литературе как посткоммунистические. Здесь есть какая-то проблема, когда вы характеризуете системы целого ряда государств как постсоциалистические, что вы, на самом деле, делаете. Проблема в том, что никто не до конца знает, что за система- то получилась по итогу (пустое множество). В литературе давно уже ставится вопрос сколько можно пользоваться этими понятиями (транзит, постсоциалистические и т.д.). Скорее введение термина это «манифестация беспомощности».

Транзит закончен, но не в точке, в которой ждали. Сделан поворот в пользу нелиберальных моделей демократии – некоторые пишут, что это даже не демократии (какой-то автор из Польши (сейчас в Австралии) называет происходящее избранными авторитарными правителями). Иногда происходят изменения Конституции, а порой конституционного законодательства. Даже если у нас просто поправки, они могут накапливаться. В итоге получается сложный суммарный эффект.

Проблема манифестации популизма (выступление с какими-то обещаниями, которые эмоционально должны понравиться людям, но не обязательно они даже исполниться) – а тут прям подчеркнуто на воле большинства. Вслед за этим стали некоторые поползновения в пользу судебной власти (атака на органы конституционного контроля – Польша, Венгрия). Расхождение между конституционными нормами, институтами (при чем зафиксированных в сложно изменяемых главах – на практике все иначе).

Книжка оксфордская (Конституционализм в стрессе (под давлением)) – достаточно много таких книг встречается, обычно это сборники с учеными из разных стран. Путь бодрого устремления в сторону демократичного государства оказался не таким линейным, как казалось сначала.