Myuller_Avgust_Istoria_islama_s_osnovania_do_noveiyshikh_vremen_T_1_Avgust_Myuller_per_s_nem_pod_red_priv_-dots_N_A_Med

Османа. Но это было одно недостойное лицемерие. Если бы они действительно пожелали защитить своего законного властелина, нетрудно бы было, кажется, этим почтенным товарищам пророка созвать мужественных воинов и положить конец всякого рода насилиям.

Предводителем возмутившихся явно считался Мухаммед Ибн Абу Бекр, но руководила очевидно другая рука. Началась настоящая блокада халифа в собственном его доме. Некоторое время осаждающие как бы страшились пролить кровь открыто, надеясь, что принудят голодом небольшой отряд, собравшийся вокруг Османа, к безусловной сдаче. Тщетно старый властелин обращался с крыши дома к народу с речью, тщетно пробовал он ещё раз обратиться к Алию с просьбой освободить его нападением на осаждающих; ни у кого из тех, коих считали первыми между правоверными, не дрогнула совесть, никто и пальцем не пошевельнул, чтобы заставить осаждающих дать по крайней мере глоток воды тем, которые мучились жаждой в доме халифа под раскаленными лучами июньского солнца. Что бы там ни случилось, влиятельнейшие люди довольствовались только тем убеждением, что бунтовщикам без авторитета старейших товарищей Мухаммеда не добыть прочного успеха у всей общины мусульман; ослепляемые близоруким себялюбием, они позабыли окончательно об обете верности властелину правоверных. Мудро поступили только Айша и хитрый Амр. Первая примкнула к выступавшему в Мекку каравану пилигримов, прикрываясь настоятельною необходимостью посещения святых мест, а Амр удалился с обоими сыновьями в свое имение, находившееся в Палестине: они рассуждали совершенно основательно, что отсутствующие со временем могут действовать свободно. Прошло 10 недель с тех пор, как появились бунтовщики; наступило наконец 18 Зу’ль хиджжы 35 г. (17 июня 656), день катастрофы. Давно уже отправлены были послы по областям для призыва наместников на защиту- халифа.

Абу Муса в Куфе не мог или не хотел ничего сделать, но Омайяды — Ибн Амир в Басре и Муáвия в Дамаске — немедленно выслали для освобождения повелителя отряды войск. Именно теперь дошла до Медины весть, что оба эти отряда находятся в нескольких милях от города. На Му'авию падает особенно обвинение в преднамеренной медлительности, обвинение по видимому довольно правдоподобное, так как уже давно он мог предвидеть опасность. Если бы, со своей обычной энергией, вздумал он сам предупредить несчастие, а не ждать прямого приказания, то вероятно подоспел бы вòвремя. И здесь, как и всегда, для

360

холодного политика собственная выгода стояла выше всего. Ему казалось всего благоразумней насколько возможно менее действовать в пользу халифа ставшего безнадежно непопулярным. В верной своей Сирии можно было выжидать спокойно тот момент, когда в скором будущем, при неизбежном наступлении междоусобицы, легко будет половить рыбку в мутной водице. Но позднейшее предание идет дальше. Оно прямо обвиняет Му’áвию в том, будто он жаждал смерти Османа. Мы встречаемся тут опять с одной из обычных клевет, которые систематически придумывались и распространялись против Омайядов. Во всяком случае, известие о прибытии сирийских и басрийских войск подало сигнал к гибели халифа. Со всех сторон набросились бунтовщики на дом. Главный вход был завален изнутри, но отдельные небольшие группы бунтарей успели проникнуть во двор, спрыгивая с крыш соседних домов, напали на защитников с тылу и быстрым натиском разогнали их. При этом Мерван был замертво опрокинут ударом меча по шее. Ворвавшиеся устремились неудержимым потоком в дом, проникли в комнату, где Осман с полной величия решимостью выжидал свою судьбу. Невозмутимо продолжал он, невзирая на бряцание оружия, читать дальше Коран, подкрепляясь бодро словом божьим: «Господь не допустит того, чтобы правоверный не был вознагражден... те, которые, когда им говорят: «Враги собрались против вас, опасайтесь их!» — еще более укрепляются в вере и отвечают: «Бог защитит нас, он лучший из защитников» [такие

. Когда толпа убийц ворва-

ласьюди, возвращаютсяв первый моментосыпанныеникто милне осмеливалсятями Божьимидотронуться, зло не касдо ется их; они исполнили волю Б жию

седой главы халифа. Со спокойной кротостью]215 отвечал он на град

вопросов, упреков и обвинений, сыпавшихся на него со всех сторон, пока наконец грубый Мухаммед, этот выродок Абу Бекра, не ухватил старца за бороду и не крикнул яростно: «Гляди, тебя Бог покарал, старый дуралей» — Твердо ответствовал халиф: «Я не дурак, мое имя Осман, я повелитель правоверных. — Теперь никакой Му’áвия и никто на свете216. не спасет тебя. — Сын брата моего!

Отец твой никогда не решился бы вырывать из рук другого могущество. — Если бы мой отец, — возразил Мухаммед, — увидел твои поступки, он счел бы тебя недостойным правления. Но я от

361

тебя хочу совсем другого, не правление только вырву от тебя». — Тогда халиф воскликнул: «Господи, защити меня от него, молю Тебя, помоги»! Это были последние слова, произнесённые старцем. Хотя Мухаммед вышел из комнаты, но другие напали на безоружного. Его заслонила собой жена, Нàила, она старалась рукой отразить меч, и ей обрубили пальцы. Вслед затем брызнула фонтаном кровь зятя пророка, его наместника, и залила страницы святой книги, которую умирающий крепко прижимал к груди. Когда оторопевшие защитники успели после первого нападения снова собраться и ринулись в дом, неся спасение, все уже было покончено.

Едва свершилось кровавое дело, задуманное и исполненное слепым фанатизмом и личною ненавистью, допущенное слабой ограниченностью и близоруким эгоизмом, как раскрылись с роковой ясностью для всех соучастников и попустителей неизбежные, тяжкие последствия. И в данном случае результаты случившегося факта оказались не таковыми, какие ожидались до его наступления. Теперь только сразу стало понятно, как Алию, так Тальхе и Зубейру, что подозрение в соучастии должно неминуемо пасть на того, кто примет халифат из рук убийц. Они даже и представить себе не могли, чтобы в общине нашелся такой смельчак, который решился бы попытать завоевать власть. Только в таком случае, если бы первейшие люди Медины согласились добровольно и единогласно избрать кого либо, казалось возможно было, и то отчасти, восстановить уважение к высокому сану властелина, повергнутому во прах, залитому- кровью. В таком только

случае с таким злодейским легкомыслием порванные узы законности скрепились бы снова, хотя не вполне и кое как. Увы, слишком скоро обнаружилась на деле вся трудность подобной попытки, но сделать ее было во всяком случае необходимо- , и не

таковы были эти люди, Мáлик с сыном Абу Бекра, чтобы отступиться от раз начатого ими предприятия. Египтяне, превышавшие других числом и страстностью, большей частью люди богатые, желали видеть во главе государства Алия, в то время как басрийцы поддерживали Тальху, а куфийцы Зубейра. Все трое вначале отказывались стать у кормила правления. Тогда бунтовщики потребовали настойчиво от мединцев, обуреваемых отвращением и страхом к убийцам, произвести выборы напирая на их неотложную необходимость. В то же время продолжались деятельные переговоры с Алием, из всех трех имевшем, в качестве двоюродного брата и зятя пророка, более прав, к тому же обла-

362

давшем наибольшим количеством личных приверженцев. Наконец, он объявил, что готов принять власть, если Зубейр и Тальха согласятся его признать. Они же, со своей стороны, вовсе и не думали изъявлять это желание и уступили только тогда, когда куфийцы и басрийцы, так как надо же было на чем либо порешить, перешли на сторону Алия. Таким образом, дней спустя после смерти Османа (25 Зу’ль хиджжы 35 г. = 24 июня-656), Алий признан был халифом, приняв по обычаю легкие8 похлопывания рук от мединцев и чужестранцев- . Позднее Тальха и Зубейр утвержда-

ли, что они действовали под давлением принуждения, — а именно угроз энергического Мáлика. В некоторых преданиях сообщается, напр., что Мáлик подгонял Тальху к присяге мечом, как заупрямившегося верблюда. Очевидное преувеличение; одно только справедливо, что вся Медина трепетала от страха пред саблями цареубийц. Трудно действительно даже понять то жалкое положение, в которое поставлены были эти люди. Некогда, в качестве ближайших помощников пророка, они бодро вели войну со всей Аравией; хотя бы этот Тальха: своим собственным телом заслонил он посланника божия у Охода от целой толпы неприятелей. Легко догадаться, что и здесь, как и всегда, нечистая совесть обращает храбрейших в трусов.

Итак, Алий избран был наконец халифом. Лишь немногие из мединцев отказали ему в ударе рукой, в числе их находился и Сáд Ибн Абу Ваккас, покоритель Персии. Ему все опротивело, может быть, брало и раскаяние в том, что он не решился помешать катастрофе. Он отправился в один отдаленный уголок Аравии, в свое имение, отказался от всякого участия в общественных делах, выжидая, когда вся община очутится снова под управлением единого имама. Позднее он не хотел признавать таковым и Муавию; так он и умер в своем уединении, почти забытый, в 50 г. (670). Несколько личных друзей Османа и родственники его, Омайяды, бежали тотчас же после совершения убийства. Между ними находился и Мерван, быстро очнувшийся от мнимой смерти, а также Ну’мáн Ибн Аль Бешир отвезший вещественные доказательства смерти Османа — пропитанную кровью рубашку и обрубленные пальцы Нáилы- к Му’áвие, в Сирию. На время в Медине

наступило спокойствие; бунтовщики тоже потянулись в обратный путь. Но это было затишье перед грозой. Алий, номинальная продолжительность правления которого считается от — 25 Зу’ль хиджжы 35 г. (24 июня 656) до 17 Рамадана 40 г. (24 января 661) начал свое правление мерой настоятельной, но в то же время-,

363

и бесцельной. Не считая возможным оставлять на прежних постах наместников из Омайядов, так как управление их послужило главным мотивом к нареканиям на Османа, халиф поспешил уведомить их о смещении. В то же время назначил новых главнокомандующих: на место Ибн Амира, в Басре, Османа Ибн Хунейфа вместо Абу Мусы, в Куфе Аммáра Ибн Шихàба Кайс Ибн Сá’д посылался в Египет, а Убейдулла сын Аббаса, дяди пророка, , умершего в последние годы, царствования Осма-; на — в южную Аравию. Там до этого времени управлял, Я’ла Ибн

Мунья родом темимит, раньше проживавший в Мекке в качестве клиента одной родственной хашимитам семьи; впоследствии же перешел, он на сторону Омайядов. Ибн Амир, который не мог чув-

ствовать себя в Басре в безопасности, уступил свой пост без спора Ибн Хунейфу. Я’ла тоже не дал отпора, но захватил с собою в Мекку туго набитую государственную кассу и там вскоре стал разыгрывать весьма неприятную для Алия роль. Кайс Ибн Сá’д был временно принят египтянами также миролюбиво, за исключением некоторого числа личных приверженцев Османа засевших в местечке Харбитá, неподалеку от Александрии; наместник оставил их пока в покое, ему и без того довольно трудно было держаться, в виду недовольства крайней партии, предводимой Мухаммедом Ибн Абу Бекром, который рассчитывал сам, стать наместником. Но Аммар оказался не по нутру куфийцам; им было так хорошо под начальством вечно уступчивого, остерегавшегося от всякого энергического воздействия Абу Мусы. Когда Аммар прибыл с грамотой Алия, его попросту попросили убираться подобру поздорову. Менее всего, понятно, можно было ожидать готовности подчиниться от Му’áвии; сирийские войска слепо верили- в него. Лишь месяц спустя после получения извещения от

Алия, Му’áвия послал с Кабисой, одним бедуином из племени Гатафан, письмо с лаконической надписью: от Му’áвии к Алию. — Когда халиф разорвал конверт, там ничего не оказалось. — Тогда обратился повелитель к послу с вопросом: что это значат? — Тот в свою очередь спросил: рискую ли я жизнью? Он получил в ответ: посланников не убивают. — Тогда бедуин стал объяснять. В этом вот какой смысл: я оставилa за собой людей, которых может удо-

влетворить одно мщение. — Как, мщение? — спросил в изумлении Алий, — кому же? — Бедуин воскликнул с пафосом: мозгу твоих позвонков. Там 60.000 человек; все они рыдали над рубашкой Османа, выставленной всенародно; ею обтянута кафедра мечети Дамаска. — Так оно и было действительно. Старый Амр Ибн-

364

Аль Ас принадлежал не к числу набожных. Все его вероучение заключалось собственно в одном изречении; зато же и привязался он к- нему с неимоверной цепкостью. Гласило оно так: нет другого

наместника для Египта, кроме Амра. Он считал эту страну своей собственностью, завоеванной для самого себя лично; вполне был бы счастлив, если бы дозволили ему снова продолжать собирать с терпеливых коптов выплачиваемые ими налоги. Но за эту дойную корову упрямо держатся еретики халифы. Алий также вздумал обойти настоящего хозяина; и тот перешел к Му’àвие. Со смертью Османа этот последний становился несомненно главой дома Омейи. Взоры наместника Сирии начали обращаться к более возвышенным целям. Для мирской партии старинной мекканской аристократии уступить Алию — значило отдать в руки набожных мединцев занятое ими могущественное положение; об этом, конечно, не могло быть и речи. Борьба между этими взаимно противоположными партиями становилась неизбежной. Не такой был политик Му’àвия, чтобы упустить очень важную поддержку, которую предоставляло ему общественное мнение в роли борца попранного права и мстителя за отвратительное преступление. Поэтому наместник, тотчас же после умерщвления халифа, хотя сам не делал никаких попыток для спасения главы своей семьи, поднял клич: отомстим за Османа! Это был удар, направленный прямо против Алия. Двусмысленное поведение его во время бунта, хотя едва ли возбуждало серьезное подозрение в соучастии в уме Му’àвии, который понимал хорошо людей, для менее проницательных могло казаться более или менее преступным. В Сирии принимались все меры, понятно, чтобы превратить это подозрение в уверенность и вскоре народ поверил в справедливость обвинения. Тоже и Амр, несколько месяцев тому назад сам же раздувавший пламя недовольства, возбуждавший мединцев против халифа, оказался настолько нагл, что стал ревностно кричать с прочими об отмщении убийцам несчастного Османа. Ему, хитрейшему из хитрейших, пришел в голову сатанинский замысел выставить в Дамаске кровавую рубаху и обрубленные пальцы Нáилы, чтобы довести до крайних пределов общественное негодование, имеющее среди горячих арабов гораздо большее влияние, чем где бы то ни было.

И в то самое время, когда извне все складывалось так, чтобы усилить еще более могущество партии Омайядов, халифу внутри государства начинали отказывать в поддержке те, которые доселе считались основными столпами ислама. Как ни старался Алий

365

по наружному, по крайней мере, виду выказать полнейшее равнодушие, заставляя себя упрашивать перед принятием всенародного почитания, он не мог, однако скрасить то обстоятельство, что дело это в конце концов тесно связано с цареубийством. Нельзя было также никак устранить того неприятного впечатления, что он вел себя трусливо и вероломно. Вот что произвело среди всех набожных, за исключением фанатиков, недовольство новым властителем. Все старательно начали сторониться нового халифа. Хотя вначале мало нашлось таких, которые, следуя примеру Сá’да, покидали город, зато призыв к борьбе с Му’áвией, объявленный Алием вслед за бесстыдным вызовом первого, никем не был поддержан. За исключением личных приверженцев, которых халиф, положим, имел в достаточном количестве, высоко ценивших его храбрость, красноречие и поэтический дар, а также почитавших в нем двоюродного брата и зятя пророка, никто другой не выказал желания взяться за оружие, хотя всякий должен был понимать, что Омайяды не ограничатся одними угрозами. Меж тем у Алия, при всех его разнообразных дарованиях, недоставало именно того, что прежде всего необходимо было в его затруднительном положении: способности к быстрому решению. После назначения новых наместников проходили месяцы, а он буквально ничего не предпринимал, несмотря на то, что по известным обстоя тельствам происходившего в провинциях ему представлялось немало случаев к применению быстрых, решительных мер. По прежнему продолжал он слишком терпеливо выжидать, не согласятся ли, наконец, мединцы добровольно принять участие в Сирийском походе. Из состояния летаргии подняло его, наконец, потрясающее известие.

Безучастность мединцев показала ясно, что дело Алия не пустило прочных корней в народе. У побежденных соперников, Тальхи и Зубейра, возродились поэтому новые надежды, что можно будет попытать вырвать владычество из его рук. Свергнут же возмутившимися Осман, не крепче его и Алий! А верность и вера для этих людей давно уже стали пустым звуком. Оба направились в Мекку, чтобы там подготовить тайком возмущение, под покровительством безнаказанности, даруемой этими святыми местами. Здесь встретились они с Айшей. После катастрофы отсюда она не выезжала, соединившись с Я’лой, обладателем южно арабской казны. Этот последний конечно охотно соглашался играть с ними заодно; что же касается «матери правоверных» — для неё- не мог-

ло быть высшего наслаждения, как опозорить Алия, а тем паче

366

составить заговор против своего смертельного врага. Так поступала она и раньше по отношению к Осману. Её набожность весьма легко мирилась217 с гибельной склонностью к интригам; те-

перь, понятно, стала она не менее Амра и Му’áвии возмущаться этим ужасным, чудовищно совершенным преступлением. Всего оригинальнее было то, что большинство Омайядов с Мерваном во главе примкнуло также к этому движению. Вообще не выяснено, почему после умерщвления Османа, вместо того, чтобы отправиться к Му’áвие, они удалились в Мекку. Может быть, Омайяды полагали найти более верную безопасность в самом святом граде, округ которого ограждался строго соблюдаемым правом неприкосновенности убежища, и предпочитали укрыться там, чем подвергаться риску встречи с бунтовщиками, рассеянными по дорогам в Сирию. Возможно также, что они задумали сначала собрать всех своих приверженцев в этом старинном местопребывании их семьи. Во всяком случае, считали они полезным, когда Тальха и Зубейр в Мекке стали во главе недовольных, помогать пока всеми зависящими от них способами расширению возникшего раскола в недрах партии правоверных. Они понимали, что чем более сил истратит Алий в борьбе со своими противниками, тем вернее в конце концов достанется победа Му’áвие. И эти «прямодушные люди» склонялись по наружному виду признать справедливость взводимой клеветы, а потому соглашались отомстить Алию за пролитую кровь Османа. Когда же оба главные заговорщика вместе с Айшей потянулись, в сопровождении 1000 человек, в Ирак, чтобы там с помощью своих приверженцев перетянуть на свою сторону многочисленные войска этой провинции, во главе этой странной пестрой толпы очутились и Омайяды. Только один из них оказался вполне честным — это был бывший наместник Османа в Куфе, Сá’ид Ибн Аль Ас. Когда он увидел своих родственников, ехавших впереди Тальхи и Зубейра, то насмешливо окликнул их: «Куда вы идете? Взгляните- , мщение позади вас, на спинах

верблюдов», — этим давал он ясно понять совиновность обоих, ехавших позади, с бунтовавшими против Османа. Лицемерие их он тоже удачно разоблачил. На вопрос его — кто же из вас после победы станет халифом, они ответили: «Тот, кого выберет община». Тогда он стал им доказывать, что если они действительно хотят

«Ничего она не говорила о нем хорошего, даже и тогда, когда представлялась возможность промолчать», — говорит один современный свидетель. 217

367

мстить за кровь Османа, то обязаны вручить власть одному из сыновей покойного. Они ответили, разумеется, уклончиво. Вместе с некоторыми другими, последовавшими его примеру, Са’ид так и не участвовал в общем предприятии. Да и участникам в заговоре было как то не по себе; на это лучше всего указывает поведение Айши. Одно неприятное предзнаменование, случившееся во время похода, так- встрево жило нечистую её совесть, что она чуть было

не вернулась назад; едва ее уговорили. Раби’ II, 36 (октября 656) войско союзников достигло- Басры; по дороге оно возросло с при-

соединившимися со всех сторон до 3000 человек. Здесь, как и в Куфе, мнения разделились. В обоих городах издавна были многие, лично благожелательствующие Тальхе или Зубейру. Хотя большинство участвовавших в бунте против Османа, услышав дикие вопли о мщении за Османа, должны были волей неволей держаться Алия, но, с другой стороны, прибытие Тальхи и Зубейра, благодаря капризному непостоянству настроения населения- , быстро

увеличило силы другой партии. Наместник Алия, Осман Ибн Хунейф, распорядился благоразумно: неуверенный в надежности своих людей, он не решился запретить противникам занять часть города. Когда же те стали публично обращаться с речами к народу на главной площади города, стараясь умножить число своих приверженцев, Ибн Хунейф стал с успехом и ревностно противодействовать им, причём нашел сильную поддержку у некоторых из более благоразумных- . Союзникам приходилось в этих спорах

услышать много неприятных истин: противники указывали на распоряжение пророка, по которому следовало «матери правоверных» сидеть у себя дома спокойно, а не таскаться по лагерям вместе с мужчинами. Тальхе же и Зубейру, когда они стали неистово громить убийц Османа, сказали прямо в лицо — не желают ли они взглянуть на свои письма, в которых сами же подстрекали когда то народ против несчастного халифа. Рядом с приверженцами союзников и людьми Алия образовалась в городе еще нейтральная- партия, от которой собственно и зависел оконча-

тельный перевес. Эти последние потребовали представления достоверного доказательства, что Тальха и Зубейр, как они утверждали, присягнули действительно Алию по принуждению. Таким образом, на некоторое время настало затишье, но, когда посланные в Медину вернулись с известием, что и там по этому поводу мнения не одинаковы, все осталось по прежнему в выжидательном положении. Раз ночью напали союзники, при помощи нескольких изменников, на дом Ибн Хунейфа -и взяли его в плен.

368

Потеряв своего предводителя, друзья Алия все еще не сдавались, но после долгих бесцельных переговоров были наконец побеждены в открытом бою. Басра очутилась теперь в руках Тальхи и Зубейра. Чтобы заставить всех окончательно уверовать в искренность их стремления мстить за кровь Османа, совершен был ряд ужаснейших злодеяний. Принялись казнить приверженцев Алия всех поголовно, как соучастников в цареубийстве, во всяком случае не более виновных, как и те, которые их умерщвляли. Отвратительная резня оказалась к тому же вскоре непростительной ошибкой, навлекшей на виновников её справедливую кару. Между убитыми были люди всеми почитаемые, находившиеся в близких отношениях с наиболее влиятельными жителями Куфы. Поэтому, хотя до сих пор в этом последнем городе у Алия было не особенно много приверженцев, теперь мнение большинства окончательно склонялось в ущерб союзникам. Ка’кá’, герой Кадесии, громко стал выражать свое негодование и вместе с другими наиболее влиятельными людьми начал противодействовать Абу Мусе Аль Аш’арию, доселе почитаемому всеми. Этот последний, понятно, был противником Алия за его попытку сместить его с должности. Когда-почти одновременно при-

были послы Алия и басрийцев, наместник старался уговорить своих сограждан, чтобы они по крайней мере оставались нейтральными. И действительно, посланникам Алия, неоднократно прибывавшим, не удавалось добиться желаемой цели. Всех, которых посылал Алий: Мухаммеда Ибн Абу Бекра, Мáлика Ибн Аштара и других — Абу Мусе легко было дискредитировать, как заведомых цареубийц. Наконец явился в Куфу сын Алия, Аль Хасан. Был- это довольно обыкновен-

ный и бесхарактерный человек, но, как внук пророка, пользовался некоторым уважением; к тому- же его сопровождал старый Аммар

Ибн Ясир, изучивший хорошо местные обстоятельства еще со времени неудачного управления своего при Омаре. От имени Алия объявлялось во всеуслышание, что он избирает Куфу местом своей резиденции — в Медине ему становилось тесно, что уже выяснилось теперь окончательно. Это заявление, совместно с кипучею деятельностью Аммара и присутствием Хасана, возымело значительное действие. Ка’кá’ с соумышленниками открыто принял сторону Алия, а Абу Мусá был совершенно оттеснен. Вынужденный покинуть город, наместник удалился озлобленный, готовый ежеминутно дать волю своему недовольству, но пока не находил еще удобного случая.

По видимому, положение вещей сразу менялось. Тотчас же по полученному- в Медине известию о движении Тальхи и Зубейра,

369