Myuller_Avgust_Istoria_islama_s_osnovania_do_noveiyshikh_vremen_T_1_Avgust_Myuller_per_s_nem_pod_red_priv_-dots_N_A_Med

лано. Явился сборник, проверенный по самым достоверным устным и письменным свидетельствам, получивший действительно характер совершенной подлинности и надежности. С этого первоначального образца, остававшегося в Медине, снято было несколько точных списков: их разослали в главные города областей, и прежде всего в Дамаск, Куфу и Басру, с наставлением по возможности размножить их и распространить среди мусульман, а существующие доселе частные экземпляры отобрать и сжечь. Было их немного. Из арабов редко кто умел читать: истый правоверный старался выучить наизусть как можно более откровений и этим немало кичился. К тому же у мирянина сабля часто заступала священное писание. Во всяком случае мероприятия эти почти везде были приняты безропотно — лучшее доказательство, что Зейд добросовестно исполнил своё дело. В Коране Османа, легшем в основание всех позднейших редакций, действительно повторены слова Мухаммеда все равно как бы в их первоначальном виде. Но люди Куфы, само собой, должны были в этом обладать еще лучшими сведениями. Среди них находился Абдулла Ибн Мас’ýд, один из старейших, принявших в Мекке ислам. Его признавали постоянно за отличного знатока откровений, а сам он, понятно, считал себя за наилучшего изо всех; он озлоблен был к тому же, что работа вверена была более молодому Зейду, а не ему именно. Что же касается одобрения самого Омара, то это ровно ничего не значило для жителей Куфы. Свой человек в глазах тамошних жителей считался неоспоримо единственным знатоком. И вот они стали ревностно сеять обвинения, что текст Османа неправилен, что недостает некоторых откровений, которые в свое время появлялись против врагов Мухаммеда, между прочим и Омайядов, а теперь, из лицеприятия к семье халифа, они исключены. Толковали и про многое другое, тому подобное. Не подлежит никакому сомнению, что все эти обвинения лишены всякого основания. Старейшие и надежнейшие товарищи пророка, люди, подобные Алию, Тальхе, Зубейру, Сá’ду и другим, дурно отзывавшиеся вообще о халифе, ни разу не возбуждали ни одного возражения против его Корана. Между тем, несколько иное чтение текстов Ибн Мас’удом касалось, насколько известно, мелочного разночтения отдельных букв. Позднее все правоверные мусульманские, не исключая куфийских, окончательно успокоились и приняли текст Османа; но в данную минуту поднялась жестокая перебранка и шум об искажении, будто бы, слова божия. Нападали на то самое, что для позднейшей мухаммеданской богословии

350

раскрыло наилучшие горизонты. Мало помалу недовольство халифом распространялось и вне Куфы, на другие местности.

В 31 г. (651/2) умер в Медине Абу Суфьян- , доживший до глу-

бокой старости 88 ми лет. Он покидал этот мир с сознанием, во всяком случае для него самым утешительным, что успел в тяжкие времена, благодаря- предусмотрительности и мудрости своей, по-

ставить себя, своих родных и друзей так, что они выдвинулись гораздо более, чем прежде в Мекке, и заняли в огромном царстве халифа везде первые места, стали самыми богатыми людьми. Когда Осман сам лично произнес молитву по усопшим над телом дяди , наступал момент, когда могуществу дома Омейи, более блестящему, чем прочному, угрожало, и не в одном только месте, сильным211 потрясением. Уже в 30 г. (650/1) возникло брожение

среди набожных при виде ненавистного распространения роекоши и безнравственности, чтó дало повод одному сотоварищу Мухаммеда, высокопочитаемому за его строгую набожность, Абу Зарру выступить официально в Дамаске против подобного нечестия. Он стал проповедовать возвращение к более благочестивому образу, жизни и обращению приобретаемых мусульманами бо-

гатств на богоугодные цели, вместо распространения греховной роскоши. В заключение он напал на самого наместника. Подобные шутки и тот, однако, не допускал. Повелено было схватить дерзновенного и отослать под конвоем в Медину. Но я там этот ревностный фанатик не угомонился, продолжал по прежнему проповедовать свои аскетические принципы. Стоя у ворот мечети пророка, громил он безбожников, и всякий понимал, что- эти гнев-

ные слова относились не к кому иному, как к Аль Хакаму, дяде халифа. В наказание за свою неприязненность к исламу, еще при жизни пророка и позже, до самой смерти Омара, Аль- Хакам жил в

изгнании в маленьком местечке, а теперь он кичился, снова осыпанный богатствами и почестями в свите халифа.-Сын же его

Мерван, самый доверенный советник властелина, имел особенно гибельное влияние на халифа. Вдобавок Абу Зарр стал возбуждать народ против самого Османа, требуя от общины «предоставления идти вперед тому, кто у Бога предстоит, и покинуть того, кто Богом покинут, а владычество и наследство стараться укрепить в семье пророка». Это значило поставить халифом Алия, вместо Османа. Потеряв всяческое терпение, призвал халиф Абу Зарра

211 Абу Суфьян приходился двоюродным братом отцу Османа Аффáну.

351

и возвестил ему изгнание в близлежащее маленькое местечко, абаза. Обернувшись к присутствующему на аудиенции Мервану, властелин добавил: «Выведи его из города, смотри, чтобы никто с нимP не разговаривал здесь»! Дальше рассказывают, что доверен-

ное лицо посадило изгнанника вместе с его женой и дочерью на верблюда. Случайно проезжали они мимо Алия. С ним были двое его сыновей, Аль Хасан и Аль Хусейн а также Аммáр Ибн Ясир Изгнанник поцеловал у встреченного руку и стал с ним беседовать. Алий охотно- вступил в -разговор., Мерван не вытерпел и сказал. : «Повелитель правоверных воспретил говорить кому либо

с ним». Тогда Алий ударил кнутом по морде верблюда Мервана, так что животное отпрянуло, и крикнул вслед: «Убирайся ты- , ко-

торого Господь ввергнет в геенну»! Затем сам преспокойно проводил дальше Абу Зарра; прощание было продолжительное. Абу Зарр умер в Рáбазе, но чувство возмущения против мирских воззрений господствующей партии, которое он первый высказал, не заглохло среди верующих. Взоры всех тех, которые серьезно исповедовали религию, естественно стали еще более обращаться на членов семьи пророка: не они ли так несправедливо отодвинуты были на задний план Омайядами, отцы которых когда то, в мучительные времена пребывания наместника божия в Мекке, немало терзали его. -

Все более и более стало распространяться широкими кругами по Аравии мнение, что халифат по праву принадлежит Алию. В 32 г. (652/3) вдруг совершенно в другом пункте государства та же самая мысль была в высшей степени замечательным образом выражена в виде догмата веры. Некто Абдулла Ибн Саба родом из южной Аравии, иудейского происхождения, но перешедший в ислам, не мог никак ужиться ни в Басре, ни- в Куфе, ,

благодаря вечным своим поползновениям к религиозным спорам. Наконец, он вынырнул в Египте и стал проповедовать там учение, имевшее некоторый наружный вид правоверия, благодаря ссылке на один из стихов Корана . Учение это гласило: подобно тому, как христиане говорят о Спасителе, так точно по всей справедливости и пророк Мухаммед 212вернется перед кончиной мира, а пока

значения: место возвращения, а также воскресение мертвых, поэтому может вообще приниматься з всякого рода возвращение.

352

Это воззрение древнейшее и основывается главным образом на отношениях, существовавших между Моисеем и Аароном, Иеремией и Варухом213, Даниилом и его сотоварищами.

353

другие. — Как утверждает одно известие, Тальха и Зубейр помогали ему денежными суммами из Медины. — Им удалось склонить на свою сторону войска, так что, при первом известии о предстоящем возвращении Саида, большинство воинов выступило за город. Когда приблизился наместник, окруженный небольшой свисвитой, ему объявлено было прямо, что наместником более его не признают и не впустят в город. Ничего более не оставалось ему делать, как вернуться в Медину. Небольшой запас энергии Османа окончательно иссяк; со страхом отклонил он предложение укротить непослушных силой оружия. Он согласился дать куфийцам другого наместника в лице ими же требуемого Абу Мусы Аль Ашáрия, который начал свое управление, конечно, с того, что стал убеждать население оказать повиновение халифу; но заставить их-

не было у него ни склонности, ни силы.

Под большим, однако, сомнением остается, была ли какая возможность, даже при большей решимости, чем у этого 80 летнего властелина, восстановить повиновение властям. А теперь, когда сам Осман нашел нужным уступить, дух возмущения рос- везде с

необычайной быстротой. История с Абу Зарром показала уже, как неприязненно настроены были два года тому назад в самой Медине старинные сподвижники Мухаммеда по отношению к халифу; теперь они заняли угрожающее положение. Конечно, они имели право чувствовать себя отстраненными и обиженными, об этом было уже упоминаемо, но манера, с которой выражали свое неудовольствие, выказывала, что они имели в виду окончательно не дело веры, а эгоистические интересы на первом плане. При более спокойном, свободном от своекорыстных целей размышлении, они должны были бы понять, что в виду своевольства арабов, особенно в Куфе и Басре, а с другой стороны принимая во внимание твердое положение Му’авии в Сирии, следовало прежде всего сохранить в неприкосновенности авторитет наместника Мухаммеда, единственный, существующий во всем государстве, и что никто не был в состоянии заменить этот авторитет другим. Без сомнения, люди, как набожного, так и свободомысленного направления, могли прийти к тому убеждению, что власть, приобретенная, собственно говоря, благодаря свободному признанию со стороны общины, могла поколебать свое положение прегрешениями против слова божия; но только одному слепому могло показаться, что мирскую партию, имеющую в руках такие значительные средства, можно было устранить из занятого ею положения, не вступая с нею в жесточайшую борьбу. А с возник-

354

новением братоубийственной распри пришлось бы, может быть, навеки распроститься с возможностью единодушного на пользу ислама действия различных партий, существующих уже в общине. И кто бы в будущем осмелился в качестве халифа рассчитывать на повиновение подданных, если бы подан был пример тому, чтобы первая встречная толпа бунтовщиков могла предписывать законы наместнику Мухаммеда, к тому же еще его зятю. От фанатика, подобного Мухаммеду Ибн Абу Бекру, и неспокойной головы такой, как Малик, нельзя было конечно требовать разумных убеждений, но сподвижникам и ближайшим родствен никам пророка: Алию, Тальхе, Зубейру следовало бы, кажется, ясно понять все неблагоразумие их поведения, когда они протянули- руку первому

встречному мятежному движению. Им хорошо должно было быть известным, как участникам в кружке избирателей после смерти Омара, что их собственные притязания, в случае нового избрания властелина, будут оспариваемы также точно другими. И если, несмотря на все это, эти люди позволили себе незаконно увлечься бунтовщиками, потакали им, а может быть и поддерживали их тайно, с тем, чтобы потрясти трон халифа, то это возможно объяснить лишь надеждой поставить слабого Османа, с помощью возмутившихся, в такое критическое положение, что он будет вынужден искать у них поддержки и покинуть своих родных; таким образом думали они возвратить себе следуемое им по праву влияние. Насколько ошибочен был расчет, показали дальнейшие события. Ни набожные ревнители, ни личные неприятели Омайядов и не думали удовольствоваться полумерами. Так или иначе, уже в

г. (654‒55) даже влиятельные личности Медины выступали прямо против халифа.

34 Раз явился к Осману Алий и стал жестоко упрекать своего сво-

яка от имени всех правоверных, как он утверждал, за предпочтение, оказываемое им своим родственникам. Осман защищался как умел, а затем на пятничном богослужении произнес речь к собравшейся общине, в которой старался доказать, что он ведь ничего такого не делает, чего бы и Омар не считал для себя дозволительным. Но ему не удалось утишить недовольство. Не проходило дня, чтобы не долетали до его ушей, когда он шел по улицам, возмутительные возгласы, требовавшие смещения нечестивых наместников и удаления из его свиты Мервана. На это он не хотел конечно согласиться, но также не умел принять соответствующих мер для восстановления порядка: так, напр., в конце 34 г. (в середине 655) халиф созвал в Медину наместников из

355

различных провинций, желая с ними посове товаться о положении государственных дел, но это не привело ни к чему; каждый из них предлагал разное, а Осман, ввиду возрастающих- трудностей,

становился все нерешительнее. Он отклонил предложение Му’авии переселиться к нему, в безопасную и спокойную Сирию, или же позволить занять Медину большим отрядом надежных войск, верно оценивая, что то и другое должно было повести неминуемо к страшному взрыву. Бездеятельно присматривался он, как личные его враги, Амр- Ибн Аль Ас и почитаемая набожны-

ми за «мать правоверных», очень влиятельная Айша, обозленная на него главным образом за сокращение- годового оклада, возбуж-

дали все более и более народ против халифа.

И вот, в начале второй половины 35 г. (начало 656), внезапно пришло донесение Ибн Абу Сарха в Медину, что некоторые из недовольных в Египте намереваются, под предлогом посещения святынь Мекки, отправиться в Аравию, напасть там на халифа в его резиденции и принудить к отречению. Тотчас же наместник получил повеление помешать предприятию силой. Когда он бросился за заговорщиками, выступившими уже в числе 500 человек под предводительством Мухаммеда Ибн Абу Бекра, и не успел их нагнать, в тылу его вспыхнуло восстание, к которому вскоре примкнула большая часть египетских войск. Ибн Абу Сарху невозможно было долее держаться на почве, подрываемой неприятелями Османа и приверженцами Абдуллы Ибн Сабы. Он принужден был удалиться в Сирию. В то же время как бунтовщики продолжали подвигаться беспрепятственно к Медине, толпа из нескольких сотен недовольных из Куфы и Басры двинулась, вследствие предварительных переговоров, также к резиденции халифа. Уже в Шаввале 35 г. (апрель 656) прибыли почти одновременно: Мухаммед Ибн Абу Бекр с египтянами, Малик Аль Аштар с куфийцами и толпы Басры, всего в числе 1000 человек, и расположились в трех маленьких местечках, в нескольких милях от Медины. Посланы были доверенные лица в город: от египтян к Алию, от куфийдев к Зубейру, от басрийцев к Тальхе, с просьбами исходатайствовать им доступ в город. Они намеревались сделать халифу представления об образе его правления и потребовать смены некоторых наместников. Как ни склонны были эти три вышепоименованные лица к тому, чтобы друзья их наделали в провинциях как можно более шуму, дабы устрашенный халиф дался им в руки, но их намерения вовсе не простирались так далеко, чтобы допустить вторжение в столицу вооруженных полчищ

356

бунтовщиков. Они хотели управлять самолично, не допуская близко людей, между которыми находилось немало отчаянных голов и фанатиков. Все население Медины призвано было к оружию, — в первый раз после восстания арабов, по смерти пророка, — а просьба бунтовщиков отклонена. С другой стороны, теперь, в виду угрожавшей опасности, Осман действительно обратился к сподвижникам пророка, а Алий оказался готовым к услугам и для прекращения дела предлагал свою помощь.

Следующие затем события передаются весьма противоречиво и часто как бы намеренно в извращенном виде: старинные источники относятся ко времени Аббасидов, когда вообще Омайядов презирали, всему готовы были поверить, а кое что подходящее даже придумано, лишь бы оклеветать врагов в сомнительных случаях. В известиях этих Осман рисуется в виде-впавшего в дет-

ство и окончательно поглупевшего старца; он обещает все возможное под давлением страха перед бунтов щиками, а затем в ближайший момент снова все перерешает под влиянием злого своего гения, Мервана, так что даже ангельское- терпение Алия

лопается, и он вынужден предоставить все течению судьбы. Особенно непонятна история одного документа, которому приписывается в решительном ходе дел роковая роль. Официальное повествование гласит, что возмутившиеся успокоились и удалились после того, как Осман обещал им сместить наместников Омайядов и изменить всю политику образа правления; все были уверены, что опасность миновала. Но при самом начале отступления бунтовщиков, рассказывается далее, египтяне перехватили, будто бы, гонца к Ибн Абу Сарху, посланного с официальным письмом с печатью халифа. В этом письме повелевалось переловить зачинщиков мятежа, по их возвращении на родину, и отрубить им всем руки и214ноги. Возмущенные вероломством, мятежники повернули

назад. Так как отныне, убедились они, невозможно более доверяться обещаниям халифа, бунтовщики потребовали немедленно его отречения. Осман отговаривался, что ничего не знает про эту записку, и действительно оказалось впоследствии, что она составлена была и отослана Мерваном без ведома властелина. При таком обороте дела бунтовщики вынуждены были продолжать настаивать на отречении правителя, слабостью которого можно

И поныне на Востоке правительственные указы и тому подобные документы не подписываются; к ним прикладывается печать, носящая имя чиновника214 или присутственного места.

357

было до такой степени злоупотреблять. Но Осман упорно отказывался сложить власть; решено было принудить его к этому силой. Кучка бессовестных злодеев умертвила зятя посланника божия, почтенного во всех отношениях человека, неприкосновенного властелина в глазах всякого верноподданного мусульманина.

Все подробности рассказа об этом мрачном событии клонятся к тому, чтобы выгородить население Медины от соучастия в цареубийстве и дать понять, почему старейшие сподвижники пророка и пальцем не шевельнули для спасения ближайшего своего родственника; но при беспристрастном рассмотрении случившегося можно убедиться, что они совершенно не достигли своей цели. Из рассказа мы положительно приходим к убеждению, что Алий поверил уверению Османа будто он ничего не знал о записке; в таком случае на его обязанности конечно лежало постараться спасти жизнь халифа. Отклонение от себя этой обязанности никоим образом нельзя оправдать, и как ни тяжело наказание, которое ниспослано было на него позже справедливым роком, он заслужил его вполне. Существует даже предположение, что он вовсе не считал Мервана автором этой записки. Во всяком случае вся эта история с запиской кажется нам в высшей степени сомнительной и подозрительной. Бунтовщики утверждали, что задержали гонца в трех днях пути от Медины, по дороге в Египет. А между тем вернулись к Медине не только египтяне, но тотчас же вслед за ними куфийцы и басрийцы. Без предварительных переговоров едва ли могло это случиться; то же можно сказать и о самой записке: ее могли подделать сами бунтовщики. Положим, многие утверждают весьма основательно, что едва ли когда нибудь удастся разъяснить вполне это событие. Но нельзя отрицать действия разнообразнейших влияний, приведших к погибели несчастного халифа, в особенности озлобленного своекорыстия личностей, имевших влияние. Они как бы выжидали лишь подходящего случая для удовлетворения своего мелочного мщения. Достаточно привести одну историю, о которой сообщает писатель, вовсе непристрастный к Осману. Во время переговоров между халифом и бунтовщиками, Амр Ибн Аль Ас находился в Медине. Осман попросил его, как рассказывает этот писатель, заменить его на кафедре и сказать речь к народу, в-которой по воз-

можности оправдал бы его правление. Что же сделал Амр? Он превознес превыше небес пророка и всех предшественников Османа, а о последнем ничего не нашел сказать иного, как то, что все его порицают, а он готов оправдываться. «Имейте же терпение, — заключил он; — кто мал, когда-нибудь станет великим, кто

358

худ — потолстеет. Возможно, что отсрочка целесообразного действия лучше, чем торопливость». Это почти не маскированное оправдание бунта возбудило глубокое негодование в халифе. «Ты еще более возмущаешь людей против меня», — крикнул он этому лукавому человеку. Тот ответил со спокойным бесстыдством: «Помилуй, я все сказал, что знал о тебе наилучшего». На это халиф с горечью заметил: «Знаю, знаю, с тех пор как я удалил тебя из Египта, ты не перестаешь злиться».

Наступило время, когда пришлось отвечать за каждую ошибку, которую когда либо совершил этот добродушный, но слабый властелин; конец пришел не сразу, дело еще тянулось. В последней беседе между Османом- и Алием, посредником глав восстания, ха-

лиф отклонил решительно требование отречения и произнес мужественно: «Не сниму одежд, которые сам Бог возложил на меня». Бунтовщики ушли, открыто грозя, что отныне пустят в ход силу. Несмотря на это, ни Алий, ни Тальха, ни Зубейр ничего не предпринимали, чтобы снова поставить город в оборонительное положение. Как кажется, на основании каких то соображений, они потеряли всякую надежду заставить Османа, при помощи мирных переговоров, на продолжительное время подчиниться- их влия-

нию. Толпы взбунтовавшихся проникли теперь беспрепятственно в город и начали приводить в трепет большую часть жителей, вовсе несклонных к открытому восстанию. В сознании несомненных прав высокого своего поста и проникнутый беззаветной преданностью к воле Господней, Осман с каждым днем выказывал все более и более нравственных сил, что было особенно поразительно видеть в этом, достигшем глубокой старости, человеке. Он не пропускал ни одного дня и ежедневно предстоял пред общиной на молитве в мечети, но благоговейное внимание, подобающее богослужению, было нарушаемо самым постыдным образом диким шумом чужеземных полчищ. Даже телесные оскорбления, которые этот старый человек должен был выносить, не в состоянии были отклонить его от исполнения им своих обязанностей. Дошло, наконец, до того, что бунтовщики разогнали молящихся, бросая в них камнями и нанося удары направо и налево, так что халиф вынужден был волей неволей удалиться к себе в дом. Чтоб защитить жизнь повелителя от открытого нападения, вокруг него собралась маленькая кучка- преданных людей, состоящая боль-

шею частью из родных и слуг; к ним примкнули некоторые из горожан. Алий, Тальха и Зубейр послали также каждый по одному из своих сыновей туда же, к этой горсточке оборонявших вход в дом

359