2. Отражение финской ментальности в альбоме «Mä Olen Iloinen»

Вторая глава нашего исследования посвящена анализу текстов альбома и исследованию того, каким образом в них отражена финская ментальность. Основным инструментом решения этой задачи является метод структурного анализа, активно использовавшийся такими видными учеными, как Ю. А. Лотман и М. Л. Гаспаров, цель которого заключается в исследовании «художественного текста как такового», как «отдельного, уже законченного и внутренне самостоятельного целого» [Лотман 1972, 6 – 10], Кроме того, важным материалом для исследования является и культурная составляющая текстов.

2.1. Об альбоме

«Muuan Mies» ‘Некий Мужчина’ – финский вокально-инструментальный ансамбль, основанный в городе Ювяскюля в 2006 году. Ансамбль выпустил три полноформатных альбома на лейбле «Helmi Levyt». Автором текстов, большей части музыки и вокалистом ансамбля является Исмо Пухакка. «Mä Olen Iloinen» ‘Я радостный, Мне радостно – второй альбом группы, вышедший в 2013 году. Альбом состоит из 12 композиций, среди них одна инструментальная (№10 «Äideille»).

Альбом является не просто набором отдельных песен, но связан общей идейной концепцией. Ниже приведен текст публикации Исмо Пухакка на сайте Facebook, в которой он рассказывает об альбоме:

«Mä olen iloinen – альбом, глубоко вдохновленный буддизмом. Этот альбом – путешествие сквозь разнообразные эмоциональные состояния, моменты возникающего волнения. Идея заключалась не в том, чтобы бросить какой-то интеллектуальный вызов слушателю, а скорее в том, чтобы исследовать эти состояния, страх, тоску, страсть, любовь, спокойствие и т. д. Название альбома «Mä olen iloinen» – отсылка к этому замыслу. Мало кому из нас постоянно радостно, чувство радости – это некая мимолетная иллюзия, как и все остальные эмоциональные состояния. У героя песни «Mä Olen Iloinen» есть материал и для других кошмарных состояний, и решающий момент в песне – упоминание «otan pillerin» ‘приму пилюлю’. Настроение, таким образом, можно изменять, искусственно корректировать. Почти во всех песнях основное волнение вызвано застреванием, попыткой уцепиться: за состояние влюбленности, за алкоголь, за момент, за счастье и т. д. В названии альбома «Mä olen iloinen» содержится ирония, невозможность, и альбом, в свою очередь, рассказывает о «дуккха» (санскр. ‘болезненность, неприятность’ – одно из центральных понятий буддизма – нетерпение, непостоянство, страдание), о страданиях, которые вызываются попытками уцепиться. Страдание, впрочем, тоже само по себе относительно, и, следуя великим урокам блюза и кантри-песен, мы оказываемся в самой глубокой пропасти с улыбкой на губах. «Raha tulee, raha menee» ‘деньги приходят, деньги уходят’ и т. д. Не стоит цепляться за жизненные обстоятельства. Радость и счастье – состояния, не зависящие от внешних жизненных условий. Настроения и разные эмоции тоже мимолетны – иллюзорны – в конце рассказывающей о детских страхах песни «Mustahattumies» ‘Человек в черной шляпе’ отмечается: «höpö höpö höpsis höpinää» ‘ха-ха-ха’. Стараться проходить через все песни, то есть через все эмоциональные состояния с улыбкой – это единственный способ пребывать во всех возможных мирах – принимать их такими, какие они есть, и стараться сохранять основное, глубинное единство сущего, то есть счастье, в любых жизненных условиях. Все может измениться и меняется – нет причин привязывать счастье к обстоятельствам – шаг становится легким, когда понимаешь, что ты уже в пути.» [эл. ресурс]

Артту Толонен в своей небольшой рецензии на альбом на сайте soundi.fi отмечает: «Будничность – это сила «Muuan Mies». Здесь речь не идет ни о магическом, ни о критическом реализме. Это что-то уникальное. Вся странность и сюрреалистичность на альбоме выводится из самих будней, без какого бы то ни было литературного допинга, не считая нескольких заходов в тыл, в область «забавных историй». Скороговорки – это тоже литература.» [эл. ресурс] Действительно, данный альбом видится нам потенциальным источником выявления финской ментальности благодаря тому, что его поэтика и тематизм максимально приближены к описанию и раскрытию жизненных, типичных бытовых ситуаций. Сюжетность и образность песен вырастают из финской действительности и отражают ее.

2.2. Анализ текстов альбома

2.2.1. «Tuulikki»

Этот текст – зарисовка о том, как лирический герой (по всей видимости, один из «старичков из Тура») обращается к молодой девушке Тууликки, которая проезжает/пролетает мимо и разбивает сердца всем, на кого смотрит. Тууликки, судя по второму куплету, переживает период разочарования, уныния, и ЛГ шутливо говорит ей об этом.

В тексте сочетаются обыденная лексика, включая разговорные выражения («panee paskaks» ‘разрушает’) и формы слов («meet», «hymys», характерные для финской устной речи и для альбома в целом «sua», «mua», «sun», «niiden» в значении «heidän», глаголы в форме 3 л. ед.ч. «tuijoittaa», «pukee» со значением 3 л. мн.ч.), и поэтическая лексика – метафоры «tyhjät lasisydämet», «nuoren aurinkosi loiston». Для альбома «Mä Olen Iloinen» вообще характерно вплетение тропов (чаще всего метафор) в ткань бытового дискурса. Этот легкий контраст между описанием бытовой ситуации и неожиданно использующимися образами является одним из основных средств выразительности в текстах данного альбома. В нем и содержится момент перехода между автором-поэтом, создающим литературный (песенный) текст, абстрагированный от конкретной бытовой ситуации, и обывателем-носителем языка, генерирующим в основном устные тексты, прочно связанные с прагматикой той или иной бытовой речевой ситуации. Этот переход, то есть размытая граница между ментальностями первого и второго (фактически одного человека – автора текста, являющегося в то же время финноязычным обывателем, лишь в ситуации созидания отстраненного от повседневной прагматики), реализуется в тексте рассказчика, лирического героя – носителя некой синтетической ментальности первого и второго.

В форме номинатива выступают существительные «Tura-ukot» ‘старички из Туры’, «(sun) hymys» ‘твоя улыбка’, «varjot» ‘тени’. Основные действующие лица – Тууликки, к которой обращается лирический герой и о которой он рассказывает при помощи глаголов в форме 2л. ед.ч., и вступающие во взаимодействие с Тууликки «Tura-ukot» и «varjot».

Ситуация, представленная в тексте, довольно динамична: в каждой строке используются разные смысловые глаголы, при помощи глаголов характеризуется сама Тууликки («menet kaljaa ostamaan» ‘идешь купить пива’, «tahdot … tummentaa» ‘хочешь затемнить’, «sen tiesitkin jo» ‘это ты знала уже’), при помощи форм императива – ее отношения с лирическим героем («aja ohi» ‘проезжай мимо’, «lennä tunturilla» ‘пролетай над сопкой/по сопке’, «älä katso mua» ‘не смотри на меня’).

Тууликки идет покупать «kaljaa», то есть пиво, для обозначения которого в альбоме (песни 1, 6, 8) используется разговорное слово с первоначальным значением ‘квас’.

Временная модель данного текста состоит из трех элементов: 1 – основной элемент – настоящее время, в котором употреблены личные формы глаголов и форма пассива настоящего времени «puhutaan», 2 – императивы, связывающие, по словам М.Л.Гаспарова, настоящее время с будущим [Гаспаров, 18] (интересно, что отсутствие грамматического будущего времени в финском языке делает формы повелительного наклонения одним из основных средств обозначения этой временной категории), и 3 – «tiesitkin» ‘ты же знала’, мимолетное обращение к прошлому Тууликки. Далее мы увидим, что преобладание форм настоящего времени свойственно временным моделям и всех остальных песен, автор сосредотачивается либо на изображении данного момента, либо на констатации каких-то общих, неизменных положений, присущих этому (художественному) миру.

Пространство в этом тексте описано выборочно: «lennä tunturilla», «minne vain sä meet», «aja ohi». Ощущение неопределенности, условности этого пространства в первом случае выражено адессивной формой существительного «tunturi» ‘сопка’ в значении ‘по поверхности сопки’ ‘около сопки’ или ’над сопкой’. Интересно отметить, что соответствующее наименование этой формы рельефа в русском языке относится к специфической лексике, используемой людьми, проживающими или работающими в соответствующей природной зоне, то есть включение слова ‘сопка’ в текст русскоязычной популярной песни носило бы экзотический характер. причем сама сопка. В финноязычном тексте же это слово, с одной стороны, указывает на вполне привычный для жителя Финляндии элемент пейзажа, а с другой стороны, обладает дополнительной семантикой как элемент мифологического, одухотворенного пейзажа. Далее в альбоме встречаются и другие обозначения природных объектов и элементов аграрного быта, на что мы впоследствии еще обратим внимание.

Определенную семантику несет и имя главного персонажа, Tuulikki. Образованное от «tuuli» ‘ветер’ имя отсылает нас к персонажу калевальской мифологии Тууликки, зачастую выступающей в качестве духа-хранителя леса [Kalevalan sanakirja]. Таким образом, в имени героини песни содержится метафора «Тууликки – ветер, ветерок», и при таком рассмотрении срока «lennä lennä tunturilla» как бы раскрывает, развивает метафору, содержащуюся в имени «Tuulikki»: «пролетать над сопкой» – вполне естественное состояние лесного духа.

Второй элемент пространства обозначен оборотом «minne vaan sä meet», передающим неопределенность направления движения Тууликки при помощи сочетания вопросительного местоимения «minne» и наречия «vaan».

Третий элемент, выраженный наречием «ohi» ‘мимо’, опять-таки не вносит конкретики в характер передвижений внутри художественного пространства песни. Вполне возможно, что употребление «ohi» вместо «ohitse(ni)» ‘мимо меня’, где показатель принадлежности мог бы обозначить еще один элемент пространства – «я», обусловлено требованиями размера (музыкального ритма).

Значение направленного движения содержится также в форме иллатива 3-го инфинитива «ostamaan». Формы 3-го инфинитива обладают высокой частотностью употребления и в текстах альбома, и вообще в финской речи. Благодаря этим формам становится возможным частично обозначать, характеризовать пространство при помощи форм глагола.

Показательным примером продуктивной словообразовательной модели финского языка является сложное слово «lasisydämet» ‘стеклянные сердца’, эквивалент словосочетания «lasiset sydämet» («lasista tehdyt sydämet»). Автор сравнивает сердца с пустыми бутылками. Подобная модель часто используется для номинации предметов, произведенных из стекла («lasiastia», ‘стеклянная посуда’ «lasihelmi» ‘бисер’ и т.п.), для которых материал является неотъемлемым признаком, и Исмо Пухакка умело обыгрывает эту модель с целью номинации метафорической. «Стеклянные сердца» становятся одним из элементов повседневного быта в художественном мире альбома «Mä Olen Iloinen».

В альбоме «Mä olen iloinen», как и вообще в текстах современных песен, часто используется порядок слов, нетипичный для обычной устной или письменной речи. В большинстве случаев это обусловлено тем, что музыкальная составляющая композиции часто превалирует над содержанием текста, музыка является основным художественным средством, поэтому автор оказывается вынужден менять порядок слов, чтобы стихотворные строки «умещались» в ритм, а ударения и паузы между словами не нарушали мелодического рисунка. Анализ синтаксиса и порядка слов в песенных текстах мог бы стать предметом отдельного исследования и является, на наш взгляд, методом исследования специфики песенного текста вообще, независимо от языка, на котором создаются такие тексты. В данной работе мы обратим внимание лишь на те синтаксические особенности текстов, которые можно рассмотреть в рамках дискурса, обозначенного в названии работы.

2.2.2. «Tyttöni Tumma»

В этой песне получает развитие тема, обозначившаяся в «Tuulikki» и проходящая красной нитью через весь альбом: в первом текстом «пустые стеклянные сердца» старичков из Туры противопоставлялись «молодому солнцу» и улыбке Тууликки, здесь же – солнце, которое лирический герой замечает в глазах «темной девочки» спасает его от заморозков: «Финны, как и другие северные народы, привыкли к морозу, но, как мы знаем, мороз и заморозки – это что-то, что несет смерть. Прибитый морозом («pakkasen panema») – старое выражение, оно обозначает, что что-то, например, картошка, испорчено ночными заморозками. В данном случае замороженное холодной культурой испуганное сердце оттаивает и снова вспоминает о счастливом существовании, когда встречает и влюбляется в темную девочку». Лирический герой описывает мир как мимолетный сон, который люди проживают, страдая и замерзая, и призывает девочку к безбедному, наполненному радостью существованию.

Основные субъекты отношений, описанных в песне – «я» и «темная девочка», «ты», раскрываются при помощи обильного использования личных местоимений и показателей принадлежности: «minä (tahdon olla) sun (humma)», «(anna)minun käteni käteesi (panna)», «sun silmistäs (aurinko hohtaa)». Показатель принадлежности в обращениях («tyttöni», «kultani) придает им предельно личный, интимный характер. Появляется даже полное надежды и теплоты «мы»: «näämme», «varpahissamme». Призывая девочку к совместному действию, лирический герой использует формы пассива «lennetään» ‘полетели’ и «mennään» ‘пойдем’, которые постоянно употребляются финнами в этом значении в повседневных ситуациях (вместо форм императива 2-го или 1-го лица, придающих высказыванию возвышенный или официальный тон и чрезмерную персональную направленность приказов или лозунгов, что, конечно, было бы неуместно в данном контексте).

Во втором куплете автор рисует обширную картину мироздания, обращаясь то к просторам космоса, описывая планеты, которые «движутся по тяжелым орбитам», то к деталям простого земного пейзажа «качели висят на березе у берега», то к сюрреалистическим образам «на пальцах наших ног – вино раннего утра», то к описанию «скудной земли» и «мертвого луга», на котором замерзает лирический герой до встречи с девочкой. Подобная модель (космос – земной мир – отвлеченные сюрреалистические образы) пространства описывается и в следующей песне, «Avaruuden Sulttaani». Формы адессива служат для изображения больших, открытых пространств («raskailla radoillaan», «maalla maholla», «marras-aholla»), в то время как формы внутреннеместных падежей использованы в основном в значении непосредственного контакта предметов (инессив: «keinu rantakoivussa», «viini varpahissamme»; иллатив: «hyppää mun selkään», «panna käteni käteesi»). Использование формы элатива «silmistäs» ‘солнце светит из твоих глаз’ позволяет усилить значение активного воздействия девочки на лирического героя (ср. с описывающим состояние «солнце светит в твоих глазах»).

Риторический вопрос «mitä kummaa on hyvä olla» ‘что странного в том, чтобы жить хорошо’ (дословно ‘чего удивительного есть хорошо быть’) перекликается с текстом песни «Prinssi Rohkea Avautuu» («sun vieres on hyvä olla» ‘с тобой рядом хорошо быть’). «Хорошо быть» (не «elää» ‘жить’ или «eksistoida» ‘существовать’) в таком предложении приобретает значение активного действия. Средства финского языка (наличие функционального, самостоятельного глагола «быть» и возможность использования предложений с подлежащим, выраженным глагольным словосочетанием «инфинитив + прилагательное») позволяют таким образом выразить важную для буддийской философии идею пустого, единого Бытия, которое предшествует всем наполняющим его формам жизни.

В этой фразе также имманентно присутствует и обыгрывается связь с общеупотребительным выражением «ole hyvä» ‘будь добр, пожалуйста’ или же ‘будь хорошо’, первоначальный лексический смысл которого постепенно стерся и перестал осознаваться носителями в момент произнесения, а в данном контексте вновь выступает в своем буквальном значении.

2.2.3. «Avaruuden Sulttaani»

Для образного содержания данного текста характерна противопоставленность двух миров: с одной стороны, недоступный простым людям мир идей, сказочная страна, которой правит султан космоса («tuolla puolen tähtien ja mustan tähtitaivaan» ‘по ту сторону звезд и черного звездного неба’, «ideoiden maailma» ‘мир идей’, «ideoiden maa» ‘страна идей’), в котором содержится идея, «обогатившая» бы того, кто смог бы её постичь-вывезти прочь, сюда, но, конечно же, идею любви не постичь иначе как любя, и попытка обладать идеей любви обернулась бы абсурдной пародией: «lempi olis omanani // muilla vaan sen puutee» ‘любовь была бы моей, а у других она бы отсутствовала’.

В припеве происходит переход от мира идей к действительному миру людей: в подлунном мире девочка ждет любви от ночи: «vaan kuun alapuolisessa maailmassa tyttö seisoo odottamassa». Исмо Пухакка комментирует этот образ следующим образом: «Девочка ждет чего-то, чего ей не хватает, возможно, мир идей с его прекрасными возможностями еще не проник в эту действительность, возможно, идеи так и остались идеями.» Любовь (в одном из своих проявлений) все же открывается людям. В финале песни содержится сюрреалистическое перечисление образов (подобное второму куплету «Tyttöni Tumma»): овечка мекает, жеребенок вздыхает, герои на секунду заглядывают в мир идей, а султан космоса поднимается на борт «корабля любви» (ироничная отсылка к популярному в 1980-х годах американскому мелодраматическому сериалу ”The Boat Of Love”).

Интересно, что на протяжении всей песни автор использует смежные грамматические, зачастую предсказуемые рифмы. Благодаря этому приему речь лирического героя становится нарочито однообразной, простоватой, что создает определенный выразительный эффект, основанный на внутреннем контрасте формы с довольно богатым идейным содержанием песни.

Система личных отношений в данном тексте схожа с той, что представлена в «Tyttöni Tumma»: лирический герой («я»), кто-то, по отношению к кому им используются формы 2 л. ед.ч. (в данном случае показатели принадлежности в «varpaasi» ‘пальцы твоих ног’, и «tukkasi» ‘твои волосы’), и «мы» («meidän joka vaivaan» ‘от всех наших бед’, «syö meidät» ‘съест нас’, «hetken saamme kuljeksia» ‘один миг можем побродить’).

Образ «султана космоса», который может вызывать ассоциации с неким высшим существом, властелином вселенной, по словам автора, является плодом свободной ассоциативной игры воображения и не несет в себе каких-либо конкретных реминисценций. Монументальность этого образа, вырастающая из слова «avaruus» ‘космос, пространство’, иронически обыгрывается при помощи использования множественного числа в строках «syöminen ja juominen on sulttaaneiden työnä» ‘есть и пить – работа султанов’.

В тексте полностью представлена парадигма из трёх пространственных элементов ‘где?’ – ‘откуда?’ – «куда?»: «tuolla puolen» ‘по ту строну’, «kuun alapuolisessa maailmassa» ‘в подлунном мире’, «laitumella» ‘на пастбище’, «haassa» ‘в загоне’, «ideoiden maassa» ‘в (по) стране идей’ – «sieltä» ‘оттуда’ – «tänne» (усиленное предлогом «asti» ‘до’) ‘сюда’, «ideoiden maailmaan» ‘в мир идей’, «yöhön» ‘в ночь’, «vyöhön» ‘к поясу’, «laivaan» ‘на корабль’. Такое грамматическое богатство позволяет создать довольно широкую пространственную картину, некую художественную модель мироздания. Концепция пространства занимает важное место в образной системе текста, автору важно разграничить несколько «миров» и подчеркнуть характер взаимодействия персонажей с пространством.

Характерным для финского языка является использование формы инессива третьего инфинитива «odottamassa» в значении «нахождения в действии», которая в припеве песни рифмуется с «maailmassa». Ю. Лотман писал: «Наличие между рифмующимися словами связи в плане выражения заставляет подразумевать и присутствие определенных связей содержания, сближает семантику» [Лотман 1994, 100]. В случае грамматической рифмы семантика сближается как бы на двух уровнях сразу. Глагольная форма «odottamassa» соотносится в пространственном отношении с именной формой «maailmassa». Такой параллелизм падежных форм является, условно говоря, стертой грамматической метафорой (находиться в действии («в ожидании») – находиться в части пространства («в подлунном мире»), действие определяется через пространственные категории), которая не всегда считывается носителями языка, но рифмическое сопоставление двух инессивов делает ее явной и выразительной.

Важное для образности данного текста явление дискретности пространства, разграниченности миров помимо падежных локативных форм проявляется и в лексике: в тексте дважды встречаются слова с корнем «puoli» ‘половина, сторона’ («tuolla puolen» ‘по ту сторону’, «kuun alapuolisessa maailmassa» ‘в подлунном мире’), наречие «pois» ‘прочь’, причастие «kahlehdittu» ‘прикованный’.

2.2.4. «Flipparikvartetti»

Песня «Flipparikvartetti» значительно отличается от всех остальных песен альбома. Здесь отсутствует упорядоченный нарратив, определенный лирический герой, вместо этого автор использует технику потока сознания и обращается к обрывкам воспоминаний, к шуткам, создавая сюрреалистическое нагромождение имен, продуктов питания, выдуманных прозвищ, предметов и действий. Темы, близкие общему идейному содержанию альбома, можно уловить разве что в строках «sydän kun auki on // sinne konna tekee asunnon» ‘когда/поскольку сердце открыто // негодяй сделает себе жилище в нем’ (можно также расценивать это высказывание как ироническое противопоставление второму куплету песни «Luominen») и в словосочетании «tyhjä välimuisti» ‘пустая оперативная память’ (своеобразная метафора важной для дзэн-буддизма идеи пустоты и в то же время антитеза состоянию «jumitan» ‘зависаю’ из одноименной песни. Оперативная память пуста, когда процессор не выполняет никаких задач, и наоборот, процессор «зависает», когда оказывается перегружен задачами.)

В тексте использовано частотное слово «konna» ‘негодяй’ (буквально ‘жаба’), образованное путем метафорического переноса. Присутствуют и лексические единицы, придуманные самими участниками группы «Muuan Mies» и знакомыми ансамбля: «viili» (буквально – финский кисломолочный продукт вроде простокваши, но здесь употребляемое в значении алкогольных напитков), «talkkuna» (‘толокно’, смесь из предварительно обжаренного зерна, но здесь используемое в значении определенного направления импровизационной блюзовой музыки), «kakin romeleontti», «aarre-mobiili» (‘сокровищемобиль’, так называет свою машину один знакомый Исмо), ругательное «niistejä ja uskovaisii» ‘наркоманы (жарг.) и фанатики’; самоназвания группы: «munuais-mies» ‘древний мужчина’ (по всей видимости, основанное на фонетическом сходстве слов muuan и munuais), «viiliryhmä», «flipparikvartetti». Интересно обилие слов, связанных с финским бытом: «karjalanpiirakka», «riihi», «sahti» (‘сахти’, домашнее нефильтрованное пиво), «viili», «talkkuna». Упоминаются и культурные явления: имена писателей: «Hesse ja Topelius»; песня группы «ZZ Top» «Cheap Sunglasses».

2.2.5. «Mä Olen Iloinen»

В тексте заглавной песни альбома наличествуют два субъекта (два глагольных агенса), между которыми и разворачивается основной конфликт: «mä» ‘я’, описывающий свое радостное и безмятежное настроение в куплетах песни и «outo kaipuu» («se») ‘странная тоска’ (’оно, это’), о которой герой говорит в припевах и над которой он одерживает верх, принимая таблетку. Третий случай употребления в тексте существительного в номинативе – «(auringon) valo» ‘свет (солнца)’, солнце является одним из атрибутов состояния «мне радостно». Стоит отметить, что образ солнца, света характерен для всего альбома вообще (см. тексты 1, 2, 8, 11).

Пассивность, расслабленность героя проявляется в использовании формы инструктива 2-го инфинитива «loikollen» ‘валяясь’, в принципе совпадающей по грамматическому значению с русскоязычным деепричастием, особенно выступая вместе с глагольным словосочетанием «viettää (päivä)» ‘проводить (день)’. Форма инструктива в финском языке используется чаще всего для обозначения средства, инструмента или образа действия. Здесь семантика инструктива как бы образует незаметный оксюморон в сочетании с лексической семантикой «валяться», который подчеркивает самоироничный тон повествования: буквально можно было бы перевести эти строки как «этот весенний день // я провожу при помощи валяния, посредством валяния».

Объект в тексте этой песне чаще всего выступает в форме партитива (за исключением формы аккузатива в словосочетании «otan pillerin» ‘приму таблетку’, выражающем определенное, конкретное намерение), что служит средством выражения континуальной природы действий героя, которые не могут привести к какому-либо результату, не могут быть завершены. Партитивные формы как бы подчеркивают беззаботное, праздное состояние радостного лирического героя.

Интересной особенностью текста является амбивалентность падежного управления глагола «jäädä» ‘оставаться’. Глагол «jäädä», в отличие от «olla», обладает значением направленности, и с ним, как правило, не употребляются формы падежей нахождения. Здесь же мы видим сначала нетипичное инессивное управление: «kaipuu rinnassani väärä jää» ‘неправильная/неподходящая тоска остается в моей груди’, а затем – стандартное иллативное: «aina se vain sydämeeni jää» ‘всегда она остается в моем сердце’. Скорее всего, автор использует глагол «jäädä» в значении «быть, находиться, сохраняться», ему важно подчеркнуть то, что данное состояние переживается героем действительно долгое время, становится неким превалирующим эмоциональным фоном персонажа, на который накладываются другие эмоции (например, радость) и который может быть полностью изменен (но лишь на время, судя по строкам «ja sitten se taas väiti on» ‘и тогда она снова замолкает’) только посредством принятия таблетки. При помощи использования инессивной формы «rinnassani» автор усиливает значение длительности, постоянства, глубины этого чувства, выраженное также в словах «aina» ‘всегда’, «silti» ‘все же’.

В тексте в основном используются простые предложения с простым глагольным сказуемым. Таким образом автор целенаправленно облегчает фактуру текста, делает ее более прозрачной. Его художественной задачей является не нарисовать детальный психологический портрет героя, а передать какие-то отдельные грани его сиюминутного душевного состояния, его легкое и игривое настроение.

2.2.6. «Jumitan»

Сюжет песни «Jumitan» контрастирует с «Mä Olen Iloinen» – там лирический герой проводит солнечный весенний день «kanssa ystävän» ‘вместе с другом/подругой’, здесь же он в одиночестве ждет ту, которая так и не приходит, сидя в сумерках за столиком в углу ресторана «Хуанита».

Автор наполняет текст деталями бытовыми деталями, которые, с одной стороны, подчеркивают своей будничностью состояние уныния, в котором пребывает герой, с другой стороны, одухотворяются, эмоционально наполняются им самим. Например, первые две строки песни состоят из неоднозначных сочетаний «sätkäkone livertää, tuoksuu taikapuu» ‘машинка для самокруток заливается/щебечет, благоухает волшебное дерево («taikapuu» – финское наименование популярных ароматизаторов «Carfreshner» в форме елочки)’ – называются самые привычные предметы, названия которых тут же переосмысляются и наполняются сказочным содержанием: машинка для самокруток щебечет подобно птице, а ароматизатор-елочка становится благоухающим «волшебным деревом» («taika» ‘волшебство’ «puu» ‘дерево’). Грусть героя вызывает не только то, что «saavu et» ‘ты не приходишь’, но и цены на пиво и табак в ресторане «Хуанита»: «suren hintoja kaljan ja sätkä-tupakan».

В тексте используются разнообразные лексические средства для передачи острого ощущения одиночества и замкнутости в самом себе, которое переживает герой. Обыгрывается устойчивое сочетание «illan suussa» ‘под вечер’ (буквально ‘во рту вечера’): «kainostellen hymyilee illan suu» ‘смущенно улыбается рот вечера’. Возникает образ темного угла (который затем появится в альбоме еще раз в тексте «Mustahattumies»): «vain minä yksin jään nurkkaan hämärään» ‘только я остаюсь один в углу в сумерках’. В этом предложении в качестве сказуемого выступает глагол «jäädä» с иллативным управлением («остаюсь куда?»), который тесно связан с мотивом зацикленности на определенном состоянии (ср. с «en tiedä miksi aina se vain sydämeeni jää» в тексте «Mä Olen Iloinen»), «застревании», «зависании», которое вынесено в название песни и о котором герой говорит в припеве «jumi-jumi-jumitan» ‘зави-зави-зависаю’.

Лирический герой прижимает джукбокс к своей груди, цепляясь за него как за то единственно дорогое, что у него осталось («jukeboksia rintaani vasten puristan»), в то время как «toiset vie jo tanssimaan» ‘другие уже идут танцевать’ (разг. вариант употребления формы глагола 3 л. ед.ч. в значении мн.ч.), а во втором куплете герой говорит, что ‘стареет’ (или, возможно, ‘постареет’ когда-то – об амбивалентности временного значения презенса см. в анализе «Mustahattumies») «minä vanhenen», и о том что ‘одни физиономии сменяются на новые’ «naamat uusiin vaihtuvat», в то время как он все еще продолжает ждать и все еще надеется услышать из джукбокса знакомую мелодию «toivon jukeboksista tutun sävelen», как бы продолжая раскрывать смысл названия песни: все меняется, сам герой меняется, но продолжает (и, видимо, продолжит) сосредотачиваться на все тех же эмоциях. Джукбокс как бы становится его единственным товарищем, скрашивающим долгое ожидание в одиночестве. Можно даже провести своеобразные смысловые параллели «она – джукбокс»: «sinun saapuvan luokseni yhä odotan» ‘все еще жду, когда ты придешь’ – «toivon jukeboksista tutun sävelen» ‘надеюсь на знакомую мелодию из джукбокса’; «jukeboksia rintaani vasten puristan» ‘прижимаю джукбокс к своей груди’ – «käsi kättä halajaa» ‘рука обвивает руку’ или, (с использованием того же глагола «puristaa» в тексте «Soi Soi», где развивается мотив танца и отношений между мужчиной и женщиной) «kättä kylmää käsi puristaa» ‘рука сжимает холодную руку’.

2.2.7. «Soi Soi»

Данная песня является своеобразным продолжением «Jumitan»: действие разворачивается, скорее всего, в каком-то заведении, где играет музыка: «jostakin kaikuu lauluntapainen» ‘откуда-то доносится что-то вроде песни’. Лирический герой обрисовывает детали этой ситуации, используя метонимические переносы: мы видим обстановку, отдельные элементы происходящего, которые из-за своей разрозненности и ясности становятся символами, передающими состояние героя («soi kitara kuin myrsky ja pianon kieliin murhe hirtäytyy» ‘играй как яд, гитара, и горе повесится на струнах фортепиано’ «kun kättä ... käsi puristaa, hetkeksi ... saa posket hehkumaan» ‘когда рука хватает руку, щеки на секунду вспыхивают’), но не видим самих участников ситуации. Герой испытывает тоскливые чувства по поводу того, что мужчина и женщина, которые сегодня ночью находятся рядом друг с другом, танцуют и общаются, держатся за руки, наутро вновь становятся чужими друг для друга.

Эмоциональное наполнение текста остается неоднозначным. С одной стороны, в песне звучат радостные призывы «Viiniä pöytään! laulu raikamaan!» ‘Вина на стол! Пусть раздается песня!’, и обмен репликами «‘Tulisitko?’ – ‘Tulen.’» ‘«Придешь/идешь?» – «Приду/иду.»’ звучит очень жизнеутверждающе, особенно по сравнению с «saavu et» из предыдущей песни. С другой стороны, второй куплет заканчивается неутешительным «nouseva päivä taas meidät erottaa» ‘наступающий день/встающее солнце вновь разлучит нас’, а звучащее в припеве «pianon kieliin murhe hirtäytyy» ‘горе повесится на струнах фортепиано’ с одной стороны, может обозначать «смерть горя» и переход героя в очередное радостное настроение, а с другой – горе как бы вешается от горя, и звуки фортепиано и гитары, которую герой просит «играть, как яд» – то, что буквально доводит горе до самоубийства, то есть музыка эта не так однозначно радостна, как может показаться. Несмотря на музыку, танцы, вино, близкое общение, ощущение веселья все же носит временный характер и обречено рано или поздно закончиться, и мысль об этом отравляет беззаботное и игривое, казалось бы, настроение героя (похожее переживание, ощущение тоски в разгар веселья, описывается в припеве песни «Mä Olen Iloinen»).

Героями данного текста фактически являются неодушевленные понятия: «lauluntapainen» ‘что-то вроде песни’, «sielu ja ruumis» ‘душа и тело’, «kitara» ‘гитара’, «murhe» ‘горе’, «käsi» ‘рука’, «posket» ‘щеки’. 'Мужчина и женщина’ «mies ja nainen», которые упоминаются в первом куплете, выступают в этом тексте тоже как бы в роли отдельного понятия, как собирательный образ любых мужчины и женщины: об их наличии «missä vaan» ‘где угодно, где бы ни’ говорится в экзистенциальном предложении с глаголом olla в форме единственного числа, а в следующих строках для обозначения действия, осуществляемого ими, вместо личных форм 3л. мн.ч. используются формы пассива «kuiskataan» и «vastataan» («kuiskata» – ‘шептать’, «vastata» – ‘отвечать’). Однако единственное личное местоимение – «meidät» ‘нас’, использованное во втором куплете, дает понять, что лирический герой и его спутница вполне соотносятся с упомянутыми выше «mies ja nainen», «käsi … kättä», «posket», то есть образ мужчины и женщины раскрывается в этом тексте (как и в песне «Prinssi Rohkea Avautuu») на грани между описанием конкретной жизненной ситуации и описанием архетипа.

Очередным примером финноязычного способа представления и отражения пространственных отношений является употребление иллатива 3-го инфинитива для выражения призыва, желания героя. Подобно тому, как в «Avaruuden Sulttaani» возникает переходящая в семантическую грамматическая корреляция «maailmassa – odottamassa», здесь грамматически «рифмуются» номинативная и глагольная формы: «viiniä pöytään – laulu raikamaan». Буквально этот фрагмент можно воспринимать как руководство к действию: «Куда, в какое состояние перевести данные предметы/явления?» – «Вино – на стол, песню – в состояние ”раздаваться”.»

2.2.8. "Prinssi Rohkea Avautuu"

«Prinssi Rohkea Avautuu» продолжает развивать тему взаимоотношений полов, поднятую в двух предыдущих песнях. Данный текст представляет собой монолог лирического героя, обращенный к персонажу женского пола, который перемежается его отвлеченными размышлениями о природе отношений между мужчиной и женщиной. Интересно, что при всей очевидной «автобиографичности» текста, в сюжете которого участвуют двое (как и, например, в «Tyttöni Tumma»), форма 1 л. ед.ч. используется в тексте лишь однажды: «olemmehan vain apinoita» ‘мы ведь всего лишь обезьяны’, и здесь «мы» указывает скорее на человечество в целом, чем на рассказчика и его собеседницу. Лирический герой избегает таких форм, в которых бы содержалась семантика «мы», более того, он и о себе самом крайне мало говорит в первом лице: «kysyn» ‘спрашиваю’, употребленное в качестве ремарки к последующей прямой речи, и «mun keittiöön» ‘в мою кухню’. При этом он использует ряд однородных каузативных глаголов в составе составного глагольного сказуемого в безличном предложении: «alkaa itkettää, naurattaa ja panettaa» ‘начинает заставлять плакать, смеяться и испытывать влечение’, а так же безличное предложение «Sun vieres’ on hyvä olla» ‘С тобой рядом хорошо быть’, в котором семантический субъект «я, мне» остается невыраженным, – то есть такие конструкции, которые формально лишены каких-либо признаков соотнесенности с субъектом, но выражают при этом его чувства и эмоции. Далее, для передачи значения личного, открытого приглашения к действию использованы формы пассива: «eikö mentäis jo nukkumaan» ‘не пойти ли уже спать’, «voitais nostaa maljat» ‘можно было бы поднять бокалы’, конструкция «ois päräyttävää kuksia» ‘было бы ободряюще заняться любовью’. Таким образом, в тексте богато раскрывается внутренний психологизм бытовой ситуации: нерешительность, отсутствие уверенности в «успехе», неловкость перед собеседником, которые переживает главный герой. Средства финского языка позволяют автору выразить, передать собеседнику тонкие нюансы внутренних интенций лирического героя, не опошляя, не разрушая их прямыми вопросами или императивами.

Интересную возможность интерпретации грамматической формы можно найти в строке «ja jo tuhansii vuosii ainaki luonto-dokkareista päätellen uros on kulkenut naaraan rinnalla» ‘и уже тысячи лет, судя по документальным фильмам о природе, самец ходит рядом с самкой’. Перфектную форму «on kulkenut» можно воспринимать не только как выражение действия, длящегося уже определенное время и продолжающегося в момент речи, но и как дефиницию подлежащего «uros» ‘самец’: «самец есть ходящий (рядом с самкой)», состоящее из глагола «olla» и перфектного причастия «kulkenut». Финский перфект, образующийся при помощи вспомогательного глагола ‘есть’, действительно изначально обладал значением составного именного сказуемого, и лишь потом развился в самостоятельную финитную форму глагола [Hakulinen, 248; Itkonen, 282].

2. 2. 9. «Luominen»

Исмо Пухакка о значении строки «mut luominen on luottamista»: Когда человек отказывается от своего эго, он становится одним целым со Вселенной, и тогда все, что происходит во Вселенной, бесконечное творение/творчество/созидание («luominen»), становится и его собственным творчеством. Отказаться от эго часто означает освободиться от еще не нанесенных ран: я передаю, я отпускаю, я больше не могу бороться… «Отпускать» также означает «давать», «передавать», когда человек отдает что-то, что им создано.»

В данной песне, написанной в форме краткой притчи-изречения и напоминающей дзэн-буддийские коаны, Исмо Пухакка подводит некий итог всему тому, о чем повествовали предыдущие песни: эмоциональные состояния и идеи преходящи, как и вообще все формы сущего. «Luominen» как художественное творчество не является исключением, художник не может цепляться за то, что им создано, он должен быть настроен на то, чтобы отпускать, передавать сотворенное. «Luominen» как непрекращающееся творение мира неподвластно усилиям человека, это то, что стоит принять и позволить этому разворачиваться дальше.

Первый куплет песни построен на попарном параллелизме синтаксических структур и антитезе лексических значений глаголов «tulla» ‘прийти (приходить)’ и «mennä» ‘идти (приходить)/уйти (уходить)’: в русском языке мы различаем такие глаголы по виду, по наличию/отсутствию приставки, исходя из относительно четких грамматических признаков; они являются для нас членами одной словообразовательной и грамматической парадигм. В финском же языке это две разных лексических единицы, с принципиально разными корнями, категория вида им не свойственна (не содержится в них имплицитно), а глагол «mennä» даже может обозначать два разных действия, для которых в русском используются два (или, вместе с видовыми формами, четыре) разных слова. Два этих глагола, выступая в такой ярко выраженной оппозиции отражают некое принципиальное разграничение двух этих действий, одно трудно спутать с другим, исключается малейшая синонимия, они различны по своей имманентной природе, хотя и могут являться элементами одного семантического поля «направленное движение» или даже «ходьба». Очевидно, впрочем, что сходным образом дело обстоит с оппозициями соответствующих глаголов в английском («to go» – «to come») и шведском («går» – «kommer») языках, то есть подобная концептуальная модель характерна не только для финского языка и финноязычного сознания, однако построенный подобным образом куплет на, например, русском языке звучал бы гораздо более бедно и примитивно, возникала бы непроизвольная глагольная рифма «приходит-уходит», «приходят-уходят». Особенности членения пространства финским сознанием и их закрепление в лексике языка позволяет использовать противопоставленность концептуальных значений двух глаголов движения в качестве лаконичного, но эффектного выразительного средства.

2.2.10. «Mustahattumies»

Песня повествует о некоем «мужчине-в-черной-шляпе». Текст напоминает шуточную детскую историю-страшилку. Мрачноватый центральный образ уравновешивается добродушными упоминаниями симы и печенья, шутливо-инфантильным прилагательным «tuhma» и «höpö höpö höpsis höpinään», указывающим на то, что «“страшный” мужчина-в-черной-шляпе – всего-навсего смешная история, то есть плод воображения» [Приложение 2].

Примечательно то, что, хотя грамматическое «я» в тексте отсутствует (есть «мы»), нельзя не заметить сходства «мужчины-в-черной-шляпе» с лирическим героем песни «Jumitan» (оба сидят в углу, в потемках («vain minä yksin jään nurkkaan hämärään» – «ei hämärässä oikein erota sen kasvojakaan», «mistä se on tullut tuohon nurkkaan»), оба неподвижны, пока другие танцуют) и меланхоличными повествователями текстов «Soi Soi» и «Prinssi Rohkea Avautuu». Скорее всего, «mustahattumies» – аллегория того состояния, которое ранее в альбоме обозначалось как «pakkasen panema», «outo kaipuu» или «yksinäisyyden ansaa». В первой же строчке отмечается, что «этот тип и его черная войлочная шляпа начинают беспокоить/тревожить/волновать», то есть линия эмоционального развития альбома совершает очередной поворот в сторону светлых, радостных, легких состояний – к «höpö höpö» и затем, наконец, к «kaikki muuttua voi» (‘все может измениться’).

Как уже было сказано, «я» в тексте отсутствует, мужчина-в-черной-шляпе «alkaa huolestuttaa», не говорится, кого именно стало тревожить появление этого персонажа. Личность повествующего тоже остается «в тени», мы тоже не можем «различить его лица» («ei hämärässä oikein erota sen kasvojakaan»). Напрашивается вывод о том, что у пугающего темного персонажа есть много общего с лирическим героем, он как бы является alter ego рассказчика, или, в соответствии с концепцией альбома, одним из его временных состояний, настроений. Лирический герой дистанцируется от мужчины-в-черной-шляпе, называя его не иначе как «se» – указательное местоимение, которое активно используется финнами в речи вместо личного местоимения «hän» ‘он/она’. Хотя употребление «se» в этом значении не несет каких-либо дополнительных коннотаций и является вполне нормативным, в данном контексте это местоимение может восприниматься нами и как попытка максимального обезличивания персонажа, который больше похож на наваждение, на «странный предмет» («outo esine»), чем на одушевленное лицо. Во втором куплете появляется довольно неопределенное (неясно, о ком идет речь) лирическое «мы». Стилистически окрашенная лексика и синтаксическое строение фраз (однородные придаточные условия, которые остаются без главной части предложения, напоминая сбивчивую, непоследовательную речь спорящих, испуганных, или наоборот, смеющихся детей) наталкивает нас на мысль о том, что повествование во втором куплете (а может быть, и в первом тоже) ведется от лица детей или, по крайней мере, от лица кого-то, кому свойственно инфантильное поведение.

Самого центрального персонажа в припеве называют еще и «mustahattumiekkonen» ‘мужик/мужичок в черной шляпе’, смягчая этот мрачноватый образ при помощи легкой иронии. В каждой строке припева происходит как бы эмоциональное нагнетание путем повторения имени или качества пугающего элемента (наподобие того, как это происходит в детских страшилках: «в черном-черном городе, по черной-черной улице…» и т.п.), которое в конце строки за счет употребления шутливого «мужик/мужичок» оборачивается его комическим переосмыслением.

Личные формы глаголов относятся только к человеку-в-черной-шляпе. Остальные глаголы не имеют агенсов, и, подобно тому, как это происходит в «Prinssi Rohkea Avautuu», автор использует разнообразные конструкции для обозначения личных интенций и эмоций, в которых связь глагола с его агенсом не выражена или выражена неявно: «alkaa huolestuttaa» (‘начинает тревожить’, «alkaa» + инд. наст.вр. 3 л. ед.ч. каузативного глагола «huolestuttaa»), «ei erota» (‘не различить’, выступающее в роли глагольного сказуемого в безличном предложении), «miten selittyy» (‘как объясняется’, непереходный возвратный глагол).

В припеве песни используется глагол «olla» в форме возможностного наклонения (фин. potentiaali) – довольно редкая форма, которая в данном случае служит для выражения сомнения в реальности существования мужчины-в-черной-шляпе: «это может быть мужчина-в-черной-шляпе, в-черной-шляпе, в-черной-шляпе-мужичок».

Беспорядочный, спонтанный стиль речи второго куплета проявляется, помимо употребления детской и уменьшительно-ласкательной лексики («tuhma» ‘плохой, злой’, «kupponen» ‘кружечка, стаканчик’) и повторения придаточных условия и одинаковых союзов («entä jos…tai jos...entä jos» ‘а если…или если…а если’), в неоднородном употреблении глагольных форм с глаголом «alkaa»: во второй строчке используется форма первого инфинитива («alkaa itkeä»), а в третьей – иллативная форма третьего инфинитива («alkaa tanssimaan»). Такой выбор глагольных управлений может быть обоснован еще и тем, что в словосочетании «alkaa tanssimaan» ‘начнет танцевать’ автором в большей степени ощущается динамическая направленность действия, подразумевается движение («начать танцевать» – значит встать со стула, сделать шаг и т.д.), в то время как «alkaa itkeä» ‘начнет плакать’ обозначает перемену во внутреннем состоянии при сохранении положения субъекта в пространстве, семантика словосочетания «alkaa itkeä» полностью лишена пространственных интенций.

Важные детали, которые оживляют картину взаимоотношений «me» и «mustahattumies», появляются в строке «oisko meillä antaa sille keksejä ja kupponen simaa» ‘найдется ли у нас для него печенье и стаканчик симы’. Сима, медовуха («sima», напиток на основе сахара, дрожжей и лимона) считается одним из финских национальных лакомств и является важным элементом угощения на vappu (первомайский праздник). Упоминание симы как бы завершает перечисление финских блюд и напитков, начатое в «Flipparikvartetti».

На 9 форм настоящего времени в тексте приходится одна форма перфекта (вопрос «mistä se on tullut?» ‘откуда он пришел?’). Повествование разворачивается в рамках сиюминутной ситуации. При помощи вопросительной перфектной формы рассказчик пытается выяснить недалекое прошлое, результат которого имеется в настоящем. Формы настоящего времени во втором куплете, включая форму сослагательного направления «oisko» указывают на потенциальное будущее. Стоит отметить, что амбивалентность значения настоящего времени в финском языке зачастую оборачивается стиранием концептуальной границы между «тем, что происходит сейчас», и «тем, что произойдет/может произойти». Интересные трактовки финноязычных текстов можно было бы получить, сопоставляя два варианта восприятия (или даже два варианта перевода), в одном из которых формы финского презенса соответствовали бы значению настоящего времени, а в другом – значению будущего. В данной работе мы намеренно ограничиваем возможности мысленного эксперимента в данном направлении и трактуем формы настоящего времени так, как это видится нам более очевидным исходя из контекста.

Пространство: «tuo: hämärässä, mistä (se on tullut) tuohon nurkkaan? (entä jos se ottaa hatun) päästä pois, (nousee) tuolilta (ja alkaa) tanssimaan – (oisko) meillä (antaa) sille?» – «tuo: hämärässä, mistä tuohon nurkkaan? päästä pois, tuolilta, tanssimaan – meillä sille». Система локативных падежных форм сперва позволяет рассказать о появлении мужчины-в-черной-шляпе «откуда-то» в «том углу» (можно провести параллели с «jään nurkkaan hämärään» и «зависанием» в определенном положении и состоянии), а затем, во втором куплете, демонстрирует возможности выхода из этого состояния, совершаемого параллельно со снятием шляпы «прочь с головы», вставанием со стула и переходом в состояние танца. «У нас» же в случае этого выхода могут найтись печенье и сима, чтобы дать их мужчине, то есть впервые вступить во взаимодействие с ним. На примере данного текста становится особенно хорошо заметно, какой сильной внутренней динамикой обладают локативные падежи финского языка: употребленные в контексте, описывающем весьма статичную ситуацию, ограниченную малым пространством и употреблением по отношению к центральному персонажу характеристики «liikkumattomuus» ‘неподвижность’, они все же становятся средством метафорического переосмысления обыденных действий и отношений.

2.2.11. «Kaikki Muuttua Voi»

«Kaikki Muuttua Voi» – заключительная песня альбома, своеобразный манифест, в котором звучит идея, лежащая в основе «Mä Olen Iloinen»: все может измениться, не стоит цепляться ни за что из того, что встречает человек на своем жизненном пути. Текст этой песни менее, чем все остальные, нагружен метафорами и художественными образами (исключениями являются разве что «kaupungin äänen // se vaikka karheesti huokaa» и «vaik muulle valoa soi»), здесь «я» автора, по всей видимости (об этом говорит и сам Исмо Пухакка [Приложение 2]), почти полностью соответствует «я» лирического героя.

Лирический герой высказывается о себе, о своем жизненном пути: «en voi tietää huomista – kuljen kevyin jaloin – tää tie on mun määräni – en voi tarttua siihen, mikä määrää matkani – kuulen kaupungin äänen, mä jäänen sen luokse». Основной субъект в данном тексте – «я», кроме него в форме номинатива (местоимение «я» опускается при глаголах в форме 1 л. ед.ч.) выступают местоимения («kaikki» ‘всё’, главное свойство которого – постоянное изменение; безымянное «mikä»/«se itse» ‘что’/‘само оно’, которое определяет путь лирического героя, но всегда остается в тени, в сумерках; «se» – город, который хрипло дышит).

Еще один вполне одушевленный субъект, появляющийся во втором куплете – город, с которым герой собирается остаться (не «sinne» или «siihen» ‘там’, то есть ‘в городе’, а «sen luokse», то есть в непосредственной близости, но не внутри («luona (myös paikallissijamuodot luota, luo, luokse) lähellä, lähettyvillä, likellä, vieressä, ääressä, tykönä.» [Kielitoimiston sanakirja]), сохраняя дистинктивность, «у города (как бы в гостях у города)»). Сам Исмо говорит, что на концертах стал заменять «kaupungin äänen» на «rakkauden äänen» ‘голос любви’, что в сочетании с последующими строчками создает еще более интересный образ, отлично раскрывающий важную для альбома идею любви как чего-то, что (см. анализ «Avaruuden sulttaani») приходится постоянно заново находить и возрождать, взращивать в этом мире, чтобы иметь возможность оставаться «с ней», хоть ей и свойственно иногда «хрипеть».

Данный текст описывает некую постоянную данность, не привязанную ко времени, поэтому все глаголы выступают в формах настоящего времени. Также один раз использована форма возможностного наклонения «jäänen» ‘возможно, останусь’, которая является связующим звеном между настоящим лирическим героя (который представляется нам в этом заключительном тексте цикла уже прошедшим определенный путь) и его будущим, которое как бы остается открытым, которое останется за пределами альбома.

В тексте песни трижды (не считая повтора заглавной строки во втором куплете) используется глагол «voida» ‘мочь’: «все может измениться – я не могу знать завтрашнего дня – невозможно удержаться за все то, что направляет меня». Концепция «нецепляния» раскрывается здесь во всей полноте: неизвестность и неуверенность, непостоянство оказываются позитивным фактором, стимулирующим жизненные силы, отрицание возможности что-то контролировать превращается в позитивную жизненную позицию. В своей книге «Путь Дзэн» А. Уотс пишет о характерном для даосизма и буддизма способе номинации некоторых основополагающих понятий через отрицание: «фукция негативного знания напоминает использование пространства – пустой страницы, … пустой банки, … пустого окна, … пустой трубы… Ценность пустоты заключается в движениях, которые она делает возможными, или в веществе, которое она может проводить и содержать»; «индийская философия фокусируется на отрицаниии, на освобождении ума от концепций Истины. Она не предлагает идей или описаний того, что должно заполнить пустоту ума, потому что идея исключает факт» [Уотс, 61–62]. Этим способом в какой-то мере пользуется и автор «Kaikki muuttua voi», выражая основные идеи песни и всего альбома, свою жизненную позицию через отрицательное «невозможно, не могу».

Главный пространственный образ в данном тексте – образ пути, («tie tää» ‘эта дорога’, «matkani» ‘мой путь (путешествие)’), неразрывно связанный с лирическим героем (указательное местоимение «tää» и показатель принадлежности «-ni»), который заявляет, что совершает этот путь легкой походкой (‘легкими ногами’ – «kevyin jaloin»). «Путь» и «я» противопоставлены в отношении «это – то» с тем, что управляет этим путем («se, mikä...») и остается невидимым. Все ‘остальное’ – «muulle» (включая, видимо, и героя, и путь) охвачено светом.

То, что антитеза – основной композиционный прием, на котором строится текст, проявляется также в использовании уступительного союза «vaikka/vaik» ‘хотя’, «mut» ‘но’, и наречия «silti» ‘все же’.

Единственное прилагательное в тексте – «kevyin», единственное описательное наречие образа действия – «karheesti». При том, что два этих слова лежат в разных семантических плоскостях (степень тяжести – звуковая характеристика) и находятся в разных куплетах, они создают определенную антитетическую ось, пронизывающую текст, которой параллельна оппозиция «jää hämärään» – «valoa soi», появляющаяся в припевах.

Текст обрамляется утверждением, содержащимся в названии песни, оно использовано в первой строке первого куплета и в последней строке второго, причем во втором случае смягчается и несколько теряет свой афористический пафос, становится обыкновенным житейским выводом, подытоживанием всего вышесказанного благодаря наречию «viel» ‘еще’. Автор как бы делает оговорку по поводу содержания песни и всего альбома: «о чем бы ни было сказано выше, все еще может измениться».