1.Феномен ментальности
1.1. Определение понятия «ментальность»
Понятие ментальности, использованное в названии работы, употреблено целенаправленно, с учетом всего многообразия его трактовок. Е. Таршис в своей работе «Ментальность человека. Подходы к концепции и постановка задачи исследования» выделяет несколько типов представлений о природе ментальности, основываясь на анализе разных определений ментальности: с одной стороны, под ментальностью понимается «нечто неструктурированное и вместе с тем определяющее эмоции, сознание, поведение людей» или даже «определенные автоматизмы поведения»; с другой стороны, «ментальность – это структура, элемент сознания, определяющая действия его прочих элементов» или отдельные функциональные структуры сознания, например, «повседневный облик сознания, коллективный образ мысли, способы мышления и восприятия, образы, представления, архетипы сознания, верования, память народа и др.» [Таршис, 14] Говоря в данной работе о финской ментальности, мы основываемся на рассуждениях О. А. Корнилова о связи языковых картин мира и национальных менталитетов, и под понятием «финская ментальность» подразумеваем коллективную ментальность финноязычного сообщества. Мы рассматриваем, во-первых, тот комплекс знаний и представлений о мире, который фиксируется в финском как национальном языке [Корнилов, 4], а во-вторых, особенности финского национального характера, темперамента [там же, 122], национальной культуры [там же, 133], влияния социальной среды на национальный характер [там же, 124], находящих отражение в финском языке.
Исследователь, занимающийся выявлением национальной ментальности в тексте, бывает склонен искажать причино-следственные связи между языком и ментальностью (язык ошибочно признается некоторыми учеными фактором формирования национальной ментальности (мышления) и культуры [Шафиков, 767; Геберт, 322 – 324]) и злоупотреблять интуитивным способом исследования текста на предмет содержания в нем национальной ментальности. Приведем цитату И. А. Бродского из его «Эссе о Достоевском»: «Что до хитросплетений, то русский язык, в котором подлежащее часто уютно устраивается в конце предложения, а суть часто кроется не в основном сообщении, а в его придаточном предложении, – как бы для них и создан. Это не аналитический английский с его альтернативным «или/или», – это язык придаточного уступительного, это язык, зиждущийся на «хотя». Любая изложенная на языке этом идея тотчас перерастает в свою противоположность, и нет для русского синтаксиса занятия более увлекательного и соблазнительного, чем передача сомнения и самоуничижения. Многосложный характер словаря (в среднем русское слово состоит из трех-четырех слогов) вскрывает первичную, стихийную природу явлений, отражаемых словом полнее, чем каким бы то ни было убедительным рассуждением, и зачастую писатель, собравшись развить свою мысль, внезапно спотыкается о звучание и с головой погружается в переживание фонетики данного слова – что и уводит его рассуждения в самую непредсказуемую сторону. В творчестве Достоевского явственно ощущается достигающее порой садистической интенсивности напряжение, порожденное непрерывным соприкосновением метафизики темы с метафизикой языка.
Из беспорядочной русской грамматики Достоевский извлек максимум.» [Бродский, эл. ресурс]
На примере данного высказывания мы видим, как носитель языка, в данном случае русского, дает субъективную и эмоциональную, то есть не слишком научную в строгом смысле этого слова, характеристику грамматической и синтаксической составляющей текстов автора-соотечественника, которая в его восприятии кореллирует и с ментальностью автора-пишущего «я», и, более широко, с ментальностью народа-носителя языка. Внимательный читатель неизбежно начинает замечать, сколь сильно впечатление от формы и содержания текста зависит от языка, на котором он написан.
С похожими ощущениями сталкивается и переводчик, задача которого заключается в максимально полной и точной передаче семантики и прагматики (а в некоторых случаях, например, при переводе поэзии, синтаксических, лексических и даже фонетических особенностей) исходного иноязычного текста. То, как может быть обозначен тот или иной денотат в разных языках, непосредственно связано с тем, каково представление о денотате, содержащееся в сознании представителей разных языковых общностей – разных языковых ментальностей. Отсутствие полных эквивалентов форм выражения или вообще каких-либо адекватных соответствий в принимающем языке при переводе зачастую влечет за собой несоответствия в восприятии исходного содержания носителем принимающего языка; и наоборот, различия в восприятии конкретного денотата, в выделении релевантных признаков описываемой концептуальной ситуации носителями разных ментальностей могут порождать принципиальные несоответствия в формах языкового выражения данного содержания. Об этом пишет С.В.Евтеев в своей статье о лингвокультурологической модели перевода: «Чем ближе языковые и культурные системы, тем больше шансов адекватно передать на языке перевода то, что было уложено в концептуальные схемы языка оригинала. И наоборот, существенные культурные и языковые различия позволяют увидеть, в каких случаях выбор языкового выражения определяется не столько объективными свойствами обозначаемой ими внеязыковой действительности, сколько рамками внутриязыковой конвенции: именно такие случаи плохо поддаются переводу.» [Евтеев, с.58]
Понятно, что проблема адекватной коммуникации актуальна не только в случае интерлингвистического взаимодействия. Любой акт речевой коммуникации строится на подборе адресантом адекватных языковых средств с целью транслирования своей ментальности в воспринимающую среду. Адресат высказывания же, в свою очередь, занимается интерпретацией языковых знаков, преобразованием речевых элементов в элементы собственной ментальности. Н. Хомский считал, что для максимально точного восприятия речи «как в механизмах восприятия, так и в механизмах производства речи должна использоваться глубинная система порождающих правил. Коммуникация становится возможной лишь потому, что глубинная система оказывается одинаковой у говорящего и слушающего; в конечном счете общность глубинных порождающих систем объясняется единообразием человеческой природы.» [Хомский, с. 140]
В связи с этим процесс исследования ментальности, отраженной в иноязычном тексте, видится нам неразрывно связанным с процессом его перевода на родной язык, сопоставления иноязычных грамматических структур, лексических единиц и художественных образов с их потенциальными аналогами в родном языке (в случае данной работы – в русском). Обнаружить проявления особой ментальности значит прежде всего обнаружить ее отличия от других ментальностей.