Налегке

Утро костры превращает в дым.

Старость мерещится молодым.

Дачную мебель и тех, кто закончил дни,

в белые кутают простыни.

С домом простимся, как с малым своим дитём,

и навсегда уйдём.

Бог с ней, с щеколдой, забудем открытой дверь.

Станет заглядывать холод и всякой зверь:

воры залезут погреть хвосты,

чаю заварят, польют цветы.

Пусть их приходят: то, что осталось здесь,

в силах ничьих унесть.

Здесь вместо люстры девчачий визг,

мячик ступени считает вниз,

гордо кормушку несут щеглу,

лето, сутулясь, сидит в углу.

Вместо картин заревые лучи,

сытое время урчит.

В окнах — полнощная вышина,

хлеб запиваем рассказами Шукшина,

сыпля за шиворот нам труху,

ходит бессонница наверху...

Много всего, а на память с собой не взять:

туда со своим нельзя.

Хору

Вот одинокий голос, дрожа, вступает.

Звуконепроницаема, как поролон,

жадная, душная и тупая

тьма караулит голос со всех сторон.

Чёрные дыры, глухие стены,

губы немые шепчут ему: «Молчи!»

Голос теряет силы, на шее корёжит вены,

но всё же пока не гаснет в пустой ночи.

Свет по Вселенной рассыпан неравномерно.

Крапины солнц то сойдутся, а то на парсеки — глушь.

В небе блуждают точки — покажутся и померкнут —

нынче пастух Матеуш недосчитался в отаре душ.

Колокольчик на них зовущий — нательный крестик.

Порознь будешь съеден, вот потому-то звени и пой,

Пой, не сдаваясь, ведь только вместе —

а значит, хором — можно бороться с тьмой.

Игра

Как рассказывал один американский пьяница,

тонкий выдумщик и мертвец,

есть на свете такая чуднáя птица

совсем без лапок*.

Голубое тельце длиною в палец,

оживший слепок

с ладони ветра,

а крылья тоньше каймы конверта.

Говорил, что видел однажды такую птаху

выпавшей замертво из небес.

Кто знает: хорошо это или плохо —

пролетая мимо ветвей, проводов, карнизов,

всю жизнь провести без отдыха, без

насеста, не глядя вниз,

навесу удержать стараясь свой малый вес.

Так и мой волан над землёй повис

тополиным пухом.

Он летит высоко, в золотой потолок вечера

утыкаясь упругим теменем.

От рассвета до тыльной темени

неумолчное птичееречево,

а этот беззвучно и без причины —

ни птенцов, ни кречетов, ни другой кручины —

летит себе, ничего не умея более.

А когда у него вдруг кончаются силы,

я бегу со всех ног, подставляя ему носилки

и свою увлечённую волю.

Холодеет на улице. Пахнет травой.

Солнце, спрятавшись за сарай,

раздувает вольфрамову нить.

А в полутьме, над головой —

упрямое фить, фить!

Лети, моя птица, не падай, не умирай.

*См. Т. Уильямс, «Орфей спускается в ад»

Когда я была маленькой

Когда я была маленькой,

меня называли лакомкой и кулёмой,

потому что любила «Алёнку»

и забывала закрыть калитку.

А губы, как клюква, аленьки

да волосы луковкой беленьки,

коленки кокнуты.

Я собирала в кулак улиток,

в клеёнку — дождя кислинку,

дразнила «козюлей» Кольку,

гулила и юлила.

У меня был собственный куст калины,

говорящий голосом старенькойбабушки Акулины,

и старыйленивый клёст.

Раньше, чем класть

на место чужие вещи,

я научилась давать затрещины,

чтобы самой никогда не плакать.

Летом ходила босою по гальке,

калоши носила в слякоть,

а зимой надевались валенки,

настоящие русские валенки.

Когда я была маленькой.

А когда я однажды стала большой,

то есть не самой шумной, не шибко шустрой,

с мешочком жалости за душой,

сшершавым зёрнышком за грудиной,

то ощутила себя левшой,

сушёной корюшкой, усталой шушей.

Во мне сразу стало много лошадиного.

Едва ли я сделалась хуже,

просто потолще кожей.

Прозвищ мне уже не давали,

волосы мои потемнели,

как ёлочные игрушки.

У меня появился муж

и планы на будущее…

И теперь — моим детям завещаны

шёлковые макушки.

Они на разрезанном чреве шов,

в котором сквозит всё то,

что давно прошло:

лакричные палочки, юбки-клёш,

кленовые листья в колодце, дошкольный коклюш,

на речке клёв и в лукошке с крапивой клещ,

колечко-колечко, качели, гусиный клин,

калины куст и забытый клёст,

сырая кладовка, кудлатый лай,

печали Сирин и радости Алконост, —

лежат на моём животе, молоко лакая,

с глазами козюли-Кольки, выросшего в Николая.

И снова по полю — ковыль, колея, —

иду, босая и маленькая.

***

Причитала душа, попрекала:

«По дурному ты шито лекалу,

из нечёсаной пряжи выткано,

позаплатано хлипкими нитками.

Отчего же такое ты шаткое,

непослушное и нековкое?

Со смешными своими пожитками,

предсказуемыми уловками.

И на что ты такое мне дадено,

ненасытное взрослое дитятко?

Перепутано ль с кем, украдено

у каких нерадивых родителей?

Измоталась с тобой, обносилась.

Прохудилась, как сито,

Полиняла, как ситец,

обессилела.

Сквозь сырую древесину

с треугольником гусиным

полечу в небо синее.

А тебя оставлю

под сиреневым кустом,

под рябиновым листом.

Порастай дремучим мхом,

превращайся в дрёмный холм,

конура пустая».

Отвечало ей тело, сутулилось:

«Уж таким да сяким уродилось я:

неумелое, угловатое,

перед всеми кругом виноватое.

У тебя-то всё думы заветные:

про высокое, про несметное,

про святых чудаков,

про во веки веков.

А я, спотыкаясь, хожу по краю,

песни пою, ничего не знаю,

что хочу ворочу, хохочу, зеваю.

Баю-баюшки-баю,

люли-люли-люленьки,

ручки-ножки целеньки.

Прилетели гуленьки,

под окном воркуют,

спать не дают,

про тебяковеркают:

говорят, пусти гулять,

у ней крылышки болять.

А я не пускаю, держу тисками.

Ты моими ладонями-то полепи,

потолкуй, обласкай.

Моими глазами поглазей

на мир сей,

а потом уж ищи другого,

когда будешь к тому готова —

бесприютна, не видна

и ходи себе одна».