Философия мышления ред. кол. Л. Н. Богатая, И. С. Добронравова, Ф. В. Лазарев; отв. ред. Л. Н. Богатая. – Одесса 2013

ситуацию становления истины. Точнее говоря, он стремится заполнить бытие раскрывшейся истины своей мыслью, т. е. стремится маркировать или концептуализировать эту разверзшуюся «пустоту» (это непонимание) событийности процесса истины. Субъект стремится охватить посредством привычных логико-рациональных установок эту раскрывшуюся неопределенность истины, оформить посредством мышления (на языке уже сформировавшихся наук) топос того места, где мысль ранее не проявлялась (на языке учения А. Бадью, это означает «шагнуть в пустоту»). В дальнейшем верный истине (и выбранному пути) субъект эксплицирует сущность истины (формулирует ее концептуальный образ и разворачивает в топосе понятийного мышления).

Ситуация (в познании) – это и есть родовая процедура развертывания мысли, в которой субъект пытается определить (создать) устойчивое множество точек посредством маркировки длящегося бытия мысли (на множестве развертывания истины). Мысль может существовать только в среде бытия предшествующей мысли, опираясь на свой предшествующий «след», или ранее сформированный логико-понятийный каркас, который размечает предшествующую мысль (в этом смысл трансцендирования). Поэтому можно говорить и о том, что логика – это наука о прошлой (уже состоявшейся) мысли, которая может быть оформлена концептуальным образом, ведь уже состоявшиеся события имеют четкие (ясные и отчетливые) контуры и очертания в области бытия мысли. Все науки – это науки о прошлом бытия мысли.

Однаконеобходимостьипричинность,жесткопривязанныекужесостоявшимся событиям, не являются единственными (способами разворачивания действительности) и соответственно не являются единственными прибежищами (зонами бытия) мысли. Они являются законами существования уже состоявшейся мысли. Свободы выбора нет в прошлом, там царство необходимости. Но мысль может трансцендировать в будущее (осуществлять, по Хайдеггеру, «забегание вперед») и в таком опережающем действительность способе существования она может быть свободной. Свобода как независимое измерение возможности существования и развертывания мысли позволяет субъекту «переступать» границу действительного бытия мысли, которая жестко очерчивает границы существования «наук». Человек не мо-

281

жет быть свободным в прошлом, там разворачивается (уже сложившееся) царство необходимости. Он свободен только в мире опыта, через который проходит граница между прошлым и будущим. Точнее говоря, у природы нет настоящего, эту границу задает субъект, который пребывает в определенном топосе (месте) природы, раскрывающемся для него посредством измерений пространства и времени (пространства-времени), человек всегда формирует систему отсчета. В такой избранной (привилегированной) системе отсчета субъект раскрывается как тот, кто может зафиксировать настоящее. И настоящее в таком смысле и есть выбранная система отсчета, относительно которой разворачивается прошлое и будущее.

Самой природе такая избирательность (выбор топоса) безразлична. Поэтому и истина как процесс есть то, что формируется в трех модусах времени, и ей, если твердо стоять на почве теории А. Бадью, необходим субъект, который может зафиксировать множество событий, образующих ситуационность истины. И только в том месте, где появляется возможность сопоставления родовой (длящейся из прошлого и причастной к роду) мысли с событием, относящимся к истине (что возможно, согласно А. Бадью, только в том случае, когда субъект верен событию истины), появляется возможность объединения (совмещения) мыслительной и событийной ситуаций, что и порождает феномен философии. В отличие от естественных наук, занятых всегда законами прошлого, зоной бытия философии является не только прошлое, но и настоящее и будущее. В этом смысле философская мысль шире научной, но, в отличие от последней, она является и более неопределенной. Ведь событие истины может длиться бесконечно, а значит, не может быть определено полностью.

А. Бадью сказал бы так: родовая мысль, пытаясь развернуться в области бытия истины, попадает в силу ее неопределенности в зону «пустоты», которая принадлежит истине и определить которую сама мысль не может. Если родовой мысли удается как-то локализоваться в этой зоне неопределенности («пустоты»), то запускается механизм «именования». Родовая мысль стремится очертить контуры своего нового существования, так как мысль без опоры (неинтенциональная, по Гуссерлю) теряется и исчезает. Субъект стремится как можно дольше длить событие истины, чтобы не останавливать действие мысли, запущенной родовой процедурой. Вслед-

282

ствие подобного стечения обстоятельств сформировалось то событие, которое было именовано как философия, то есть сформировался тот топос, который еще в Древней Греции и объединил содержание, средство и цель мысли (бытие, логос и истину) и таким образом запустил механизм формирования философии. На языке А. Бадью, это означает объединение воедино мысли прошлой, длящейся и разворачивающейся.

Операциональный характер бытия истины позволяет расширять область ее понимания субъектом, путем все большего расширения множества понимаемых событий. Субъект в ходе такого процесса может проявиться в двух ситуациях: либо он стремится понять общий характер становления истины (с учетом операционального характера родовых процедур), либо «пустота» истины вырывает субъекта из сложившейся субъективности (и мысль «застывает» в невозможности постичь безграничное).

Одна из аксиом (и главное предположение) А. Бадью состоит в том, что, во-первых, не истины как таковые, но истина всегда раскрывается в ситуации, и во-вторых, истина всегда процессуальна (является процессом и достигается в процессе). Точнее говоря, истина является событием и раскрывается в событии через верность субъекта этому событию.

Опираясь на марксистскую традицию, А. Бадью утверждает, что процесс достижения субъектом истины является практическим, а не теоретическим. Мысль, ориентированная на истину всегда изменяет мир, тогда как осмысление этой истины является проблемным, в лучшем случае субъект может только понять истину (или сущность происходящих событий).

Именно как событие рассматривает А. Бадью воскрешение Христа в интерпретации Апостола Павла. Он пишет, что смерть Христа, будучи мыслью плоти (и по плоти), не может конституировать Христа-событие (смерть Христа не инициирует событие). Однако событием Христа делает исключительно его воскресение, это восстание мертвых, их подъем, который есть восстание жизни1. Именно воскресение делает это событие колоссальным для последующей культуры знаком, разрывающим трансцендентное молчание смерти (знаком ничто и пустоты). Такое колоссальное событие рождает новую истину любви и инициирует «христианский дискурс» (открывает со- бытие рождения христианской церкви).

1 Бадью А. Апостол Павел. Обоснование универсализма / А. Бадью. – М.–СПб.: Московский философский фонд; Университетская книга, 1999. С.59.

283

Прорыв трансценденции смерти сближает нас с Богом. – Это услышал А.БадьюуАпостолаПавла.ВоскрешениеХриста–яркийпримернаступле- ния события истины. Это также пример того, что событие истины избегает логики, которая лишь может структурировать (точнее, «цементировать») каркас христианской истины (процесс, получивший в схоластике название философизация теологии). Логика, разум и знание «занижают» событие истины, не будучи в состоянии выразить и понять его полностью. Чем более событие истины становится приемлемым в логико-рациональном оформлении, тем более мы удаляемся от самой истины, ибо истина – это разворачивание события (а не логическое свертывание).

Событие истины всегда приоткрывает новое состояние. Являясь само по себе случайным и исключительным, оно раскрывается лишь в возможности, а истина проявляется лишь в событии (и только вместе с событием).

Если субъект оказывается недостаточно верным событию истины, он может оказаться исключенным из этого события. Полная истина недостижима, поэтому субъект, будучи конечным и даже будучи верным ей, лишь может понять ее локальные проявления. Попытка понять истину в ее полноте ведет к противоположному результату и, как считает французский философ, является основанием зла.

Но если истина находится за пределами знания, то возникает естественный вопрос: можно ли вообще каким-либо образом что-то знать об истине? А. Бадью, отвечая на этот вопрос, считает, что это возможно уже потому, что субъект, будучи верным, пребывает не за пределами, а внутри истины. И только такое его место (положение) позволяет ему соприкасаться с истиной и что-то знать о ней.

Тем не менее, само событие, рождающее истину, является сингулярным (термин, используемый Ж Делезом и А. Бадью, привнесен из математики и обозначает единичность события). Оно, по мнению французского мыслителя, возникает не вследствие, а, наоборот, вопреки логическим законам, в частности, становления общества и познания. Иными словами, такое событие, по сути, всегда является революционным и запускает иной порядок вещей, вопреки уже установившемуся и сложившемуся порядку. Примерами такого рода события для А. Бадью является рождение Вселенной, рождение Христа, революция во Франции 1968 г. и т. д.

284

Однако после того, как событие возникло, следующим шагом становится верность этому событию какого-либо субъекта, который, придерживаясь его, продлевает его существования. Например, сам А. Бадью был всегда верен маоизму.

Событие истины происходит в точке разрыва господствующей и логически обоснованной ранее ситуации, то есть там, где сложились господствующие идеологемы. И в этом смысле А. Бадью видит место философии совсем не там, где видит его господствующая (официальная, по Ж. Делезу) философия.

Если господствующая (классическая и официальная) философия определяет истину посредством категорий (как жесткое логически заданное соответствие истины и действительности), то А. Бадью, напротив, отрывает свою истину от классической почвы. Он видит здесь разрыв (непреодолимый разрыв), так как классическую истину определяет система понятий, тогда как его истина есть событие (а событийность, как и бытие, что показал еще М. Хайдеггер, определить посредством системы понятий или категорий невозможно).

Поскольку имя истины всегда несет в себе смысл в том топосе, где не властвуют общепринятые смыслы и заканчиваются артикулированные традиционным употреблением языка зоны понимания, истина может раскрываться только в какой-то ситуации. Такую ситуационность и событийность проявления истины исследовал еще М. Хайдеггер, который, с одной стороны, ввел специальный термин «Dasein», позволяющий указать на место присутствия (понимания) бытия, а с другой, следуя древним грекам, обнаружил, что истина является ситуационной, так как приоткрывается в бытии, точнее, приоткрывает топос бытия (в просвете или разрыве бытия). Истина, в его концепции, есть то, что приоткрывает бытие, но в то же самое время и то, что его сокрывает (сокрытость бытия). Вся последующая философская культура так или иначе опиралась на это открытие М. Хайдеггера (точнее, на реконструированный им образ истины древних греков). Но новаторство немецкого философа, прежде всего, в том, что он предложил новый (онтологический) пути проявления истины.

Однако если немецкий мыслитель, возвращаясь к греческой традиции, искал способ приоткрывания (раскрытия) бытия и в связи с этим вернулся к

285

механизмам обнаружения истины и только в связи с этим построил область существования новой философии (экзистенциальную область бытия мысли), то французский философ А. Бадью (на том же пути к древним грекам) искал новый способ прояснения истины и в связи с этим новые возможности толкования сущности мысли. Тем не менее, пути этих мыслителей, фактически, пересеклись на исходе их философских поисков в области философии мысли. Но в начале пути М. Хайдеггер строил фундаментальную онтологию, а А. Бадью – фундаментальную гносеологию (точнее, науку о правильности мышления, но в таком виде это уже не теория логических умозаключений и не теория инсайта). Обеих мыслителей объединяет то, что они связывают появление истины со становлением определенной ситуации. Истина – это оператор, который проявляет себя только в том месте, где появляется соответствующий топос мысли (бытия у М. Хайдеггера или события у А. Бадью). То есть истины вовсе не там, где существуют идеи, а там, где возникает возможность увидеть «свет» идей (встать на путь обнаружения этого света). Истина открывается «в пути», а не в спокойном созерцании.

Человек как Dasein попадает в зону приоткрывания бытия (и вместе с тем обнаруживает оператор истины, понимаемый М. Хайдеггером как «открытость бытия»); человек как субъект причастен к родовым процедурам (и в этом месте обнаруживает оператор истины, понимаемый А. Бадью, как «открытость события»). Обе эти «антропопометрические» формулы являются реконструируемыми образами (и в этом смысле симуляциями, скопированными с образца) древнегреческой мысли.

ДляМ.Хайдеггера(поформулеПлотина)бытиеестьтоуниверсальноеединство, которое являет себя субъекту в определенных экзистенциальных ситуациях. Фундаментальность такого бытия заставляет немецкого мыслителя разрабатывать собственный оператор – фундаментальную технику экзистенциального мышления (экзистенциальную аналитику). А. Бадью разворачивает появление истины из фундаментальной ситуации, которая указывает на становление события истины. И фундаментальность такого события заставляет французского философа вывести свой оператор – фундаментальную «технику» обнаружения события истины (технику родовых процедур). В таком смысле хайдеггеровское «Бытиеивремя»(вкоторомбытиераскрываетсяизгоризонтавремениисущего) сменяется «Бытием и событием» А. Бадью (в котором бытие истины проявляет-

286

ся из горизонта события). Французский мыслитель обнаруживает горизонт, из которогораскрываетсяистина.

Но событие – это не просто то, что происходит совместно с бытием (или сопровождает его); событие – это также и то, что, совершаясь, индивидуализирует свою уникальную сущность, более того, является необходимым моментом именования. Поэтому главной задачей книги «Бытие и событие» является выявление возможностей локализации события, в котором приоткрывается истина, и которое в этом смысле причастно к бытию. В таком подходе событие является исключительным, ведь оно указывает на бытие истины и не укладывается в общепринятые представления.

Для понимания особенностей проявления события, А. Бадью соотносит его с ситуацией, в которой оно раскрывается. Ситуация – это совокупность обстоятельств, создающих то или иное положение, тогда как современная трактовка события связана с представлением о процессуальных (становящихся и развивающихся) образах мира. Французский философ в целом ориентируется в этом вопросе на представления В. Беньямина и М. Хайдеггера. О важности понятия событие для современной философии может свидетельствовать тот факт, что имеется ряд различных подходов к интерпретации его сущности: бергсонианский, постбергсонианскаий (А. Н. Уайтхед, Ж. Делез и др.), психоаналитический (З. Фрейд и его последователи), семиотический (Ю. Лотман), исторической школы (Ф. Бродель, Л. Февр, М. Блок, М. Фуко) и др.

Одним из последних представителей европейской философии, который занимались этой проблемой, был А. Бадью. Согласно его версии, событие, в котором раскрывается истина, индивидуально и неповторимо. Но в его концепции представление о ситуации усложняется. В «Манифесте философии» под ситуацией он понимает какое-либо положение вещей, или произвольно предъявленную множественность. Для разворачивания раскрывающей истину родовой процедуры, относящейся к ситуации, необходимо, чтобы эту ситуацию пополнило некое чистой событие. Здесь выясняются особенности представлений А. Бадью, который утверждает, что такое пополнение оказываетсянеименуемым,непредставимымресурсамисамойситуации(ееструктурой, установленным для называния ее терминов языком)1.

1 Бадью А. Манифест философии / А. Бадью. – СПб.: Machina, 2003. С.17.

287

Из сказанного видно, что А. Бадью дополняет традиционное представление о ситуации процедурой принятия множественности; точнее, он дополняетужесложившеесяв традиции пониманиеситуации математической теорией множественности Г. Кантора, который еще в XIX в. разработал теорию, позволяющую отличить исчисляемое множество от дурной бесконечности Гегеля. В концепции А. Бадью ситуация как топос, определяемый множеством точек (мест), является понятной в рамках сложившегося традиционного языка, если каждая точка (или система точек) этой ситуации имеет свое имя (например, круг как геометрическое место точек; римское государство как политическая система мест, относящихся к определенному историческому времени; поэма Гомера «Иллиада» как топос (место) художественных или поэтических событий, предшествующих появлению античной трагедии).

В его новой теории ситуация усложняется еще и тогда, когда в уже имеющуюся, сложившуюся (и следовательно именованную) систему мест «врывается» неименованное (порой, ранее неизвестное и значит пустое для традиционного языка) событие. С этого момента, согласно А. Бадью, начинается процедура формирования истины, а та наука, которая исследует эту ситуацию проявления истины в мышлении, называется философия. По мнению А. Бадью, философия стремится собрать вместе все прибавочные имена. Она не устанавливает никакой истины, а представляет истинам место. Она формирует родовые процедуры и учреждается на подступах к вмешательству именования, посредством которого событие запускает в ход родовую процедуру. Вдали от установленных и закрепленных знаний, всякую большую философию обусловливают кризисы, прорывы и парадоксы математики, потрясения поэтического языка, революции или провокации в изобретенной политике, колебания в отношении двух полов1.

А. Бадью как древний жрец пытается проникнуть в тайный ритуал обретения имени, в ту ситуацию, которая издревле считалась прерогативой богов. Именуют те, кто имеет власть над словами (владеют искусством именования), поэтому жрецы в древних обществах обладали высшей властью и считались приближенными к богам. Можно указать и на то, что А. Бадью (в отличие от представителей культуры Нового времени и средневе-

1 Бадью А. Манифест философии / А. Бадью. – СПб.: Machina, 2003. С.17-19

288

ковья) ищет место философии там, где оно исторически было закреплено за религией. Он возвращается к греческой традиции и находит прибежище уставшей от «закатов» философии в греческом ареале мысли, но не в той сложившейся и сформированной греческой культуре, которую мы считаем состоявшейся и хорошо изученной, а, наоборот, в том топосе древнегреческой мысли, в котором еще только осуществляется становление философии, правильнее сказать, осуществляется становление древнегреческой системы организации мысли.

Событие в его измерении разрывает «спокойствие» известной ситуации, организует ее разрыв и формирует новый топос (новую ситуацию, не известную ранее). Такой разрыв обусловлен событием, формирующим нечто новое, ранее неизвестное, неименуемое и исключительное для данной ситуации, в которую оно оказывается включенным и в которой все уже ранее поименовано мыслью (ведь для всего, что традиционная культура знала, она уже дала определение в словах и концептах). Среди множества проектов, характеризующих сложившуюся ситуацию, А. Бадью интересует только тот, который указывает на место формирования философской мысли. И поскольку единственным местом формирования философской ситуации является мышление, постольку единственной возможностью проявления этой ситуации в мысли и языке является реакция на нее субъекта. Этот процесс французский философ называет верностью событию. В сложившейся ситуации верность событию приводит к появлению ранее неименованных мест (точек-событий) и к исследованию субъектом этой ситуации.

В большом приближении этот процесс похож на реконструкцию (а на языке постмодернистов, на деконструкцию) нового события по имеющейся системе именованных точек (системе сложившихся имен). Этот процесс всегда осуществляется в мышлении. Очевидно, что любое такое событие предполагает наличие субъекта. Вопрос можно поставить и в историческом аспекте: может ли субъект быть верным, скажем, событию, произошедшему еще в Древней Греции (например, быть верным тому или иному мыслителю или полисному устройству государства). Ответ А. Бадью очевиден. Во-первых, сам французский философ всегда был верен Платону. Во-вторых, верный событию мыслитель должен создать множество новых точек по интерпретации данного события в современной ситуации бытия

289

культуры, фактически, он должен сформировать новое подмножество, связанное с уже давно прошедшим событием. Причем и событие (и соответствующая истина) продолжает длиться, пока субъект сохраняет верность этому событию.

По мнению А. Бадью, и истина не бывает абстрактной и общей, но бывает только конкретной истиной в определенной ситуации. В таком аспекте А. Бадью, фактически, объединяет представления об истине Платона и Аристотеля. И хотя французский мыслитель неоднократно говорил о верности Платону, но помещает он истину в конкретном топосе (в конкретную ситуацию), то есть едет по пути Аристотеля, точнее, он помещает ее в определенном множестве точек, которое и можно назвать ситуацией. Ведь, согласно теории французского философа, ситуация есть то, что происходит

вкаком-то множестве (событий или события).

Сучетом того, что истина неоднозначна и можем раскрываться во множестве событий, одной из основных проблем творчества А. Бадью было построение такой теории, в которой можно объединить ситуацию и событийную множественность ее проявления, точнее говоря, построить методологию, которая позволила бы осмыслить проблематику бытия и события в терминах онтологии множественности.

Такую процедуру интерпретации истины искали и другие мыслители. Пифагор указывал на число как на правильный способ исчисления онтологии. Платон считал необходимостью использование математики для исчисления множественности всякого становления. В неклассической философии Ф. Ницше формировал онтологию множественности на языке теории «воли к власти». М. Хайдеггер обнаружил появление истины на пересечении бытия и поэтического мышления (общее поле такого объединения есть язык), а также в топосе соединения множественности элементов (в частности, мира и земли). Ж. Лакан искал возможности интерпретации символического и математизации реального.

Но особенно важными для творчества А. Бадью были разработки онтологии множества М. Фуко и Ж. Делеза. Хорошо разбираясь в теории множеств, он строил свою версию онтологии (платонизм множества). С учетом открывшейся к концу ХХ в. перспективы, ему становится ясно, что «век поэтов уже завершен», поэтому необходимо снять шов между философией и

290