1 Контрольная работа / 1-20_Философия_6

Немало гневных страниц посвятил Бердяев разоблачению гитлеровского фашизма, особенно в период второй мировой войны, по отношению, к которой философ занял четкую политическую позицию. Он писал в «Самопознании», своей Интеллектуальной автобиографии: «Я писал против гитлеризма, национал социализма и фашизма. Вторжение немцев в русскую землю потрясло глубины моего существа. Моя Россия подвергалась смертельной опасности... Естественно присущий мне патриотизм достиг предельного напряжения. Я чувствовал себя слитым с успехами Красной Армии... Я верил в великую миссию России». Такая позиция требовала от Бердяева большого личного мужества, преодоления германофильских настроении части российской эмиграции, не различавшей в своем ослепле­нии власть большевиков и судеб России. Бердяеву не могли простить таких его высказываний: «Советскую власть я считаю единственной русской национальной властью». Его упре­кали в том, что он, «ослепленный ненавистью к фашизму, стал вообще слишком многое прощать большевикам». Сам Бердяев совершенно четко проводил различие между своим отношени­ем к России, к русскому народу и к власти. «Я всегда, — пи­шет он, — критиковал и продолжаю критиковать коммунис­тическую идеологию и проповедую свободу». В конце жизни (Бердяев скончался в 1948 г.) он мечтал о возрождении в Рос­сии свободной философской мысли.

Критика идеологии национал социализма с позиций христианской философии была осуществлена и С. Булгаковым. В 1942 году, в Париже, оккупированном фашистами, он рабо­тает над рукописью «Расизм и христианство».

Русские философы, оказавшись на Западе, заняли в духовной жизни Европы значительное место. Историк русской культуры Глеб Струве писал, что «на первом месте следует поставить сочинения Бердяева, оказавшегося необычайно продуктивным и популярным мыслителем в Европе, единственным, который имел какое-то воздействие на современную ему философию, английскую и немецкую мысль».

Сам Бердяев говорил об этом так: «Я был первый русский 'христианский философ, получивший большую известность на Западе, большую, чем В. Соловьев».

Бердяев развивает на Западе значительную активность, читает лекции во Франции, Англии, Австрии, Швейцарии, Польше, Латвии, Эстонии. На основании книг Бердяева запад­ная интеллигенция воспринимала проблемы марксизма в Рос­сии, сущность русской революции. Достаточно сказать, что книга Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма» вы­держала во Франции до войны 6 изданий и 2 после войны. Влияние Бердяева в известной мере испытывали французские философы персоналисты, неотомисты, экзистенциалисты.

Европейскую и даже мировую известность завоевал и другой русский философ «серебряного века» Лев Шестов (1866 - 1938), чья деятельность продолжалась во Франции с начала 20-х го­дов до самой смерти в 1938 году. Он читает лекции в Парижс­ком университете, его статьи, первоначально публикуемые в русских эмигрантских изданиях — «Путь», «Современные за­писки», — сразу же переводились на французский. В то же время Шестов активно печатался и во французской прессе. Благодаря Шестову французский читатель знакомится с твор­чеством лучших представителей философской мысли и лите­ратуры. В научных кругах очень высоко оценили книги Шестова о французских философах Паскале, Декарте, также о Спинозе и средневековых мыслителях. У Шестова складываются тесные связи с виднейшими западными философами, та­кими как Гуссерль и Бубер, с германскими философами и фи­лософскими обществами Канта и Ницше. Особенно велико было влияние Льва Шестова на французскую культуру — на таких ведущих литераторов, как Мальро, Камю, Ионеско. Альбер Камю, утверждая трагизм человеческого существования, в своем знаменитом «Мифе о Сизифе», опирается на идеи Шестова, выраженные в его книге «Апофеоз беспочвенности», написан­ной еще в России в начале XX века. Драматург Ионеско — один из классиков театра абсурда — считал Шестова своим учителем и писал: «Переиздают Шестова. Этого великого за­бытого мыслителя. Может, он нам вновь поможет найти центр, который мы потеряли, стать вновь перед трагическими откро­вениями...»

Одним из центров русского философского Зарубежья, где продолжались традиции философии «серебряного века», была Прага. В 1922 году организованный здесь русский юридичес­кий факультет вошел в состав старинного Карлова университета. Среди русских преподавателей были П. Струве, П. Новго­родцев, С. Булгаков, В. Вернадский, И. Лапшин, Н. Лосский, Г. Флоренский, В. Зеньковский. Так что пятьсот слушателей русского юридического факультета восприняли традиции рус­ской философии начала века — из первых рук.

Поистине мировым признанием — и западноевропейским, и американским — пользовался один из последних русских философов «серебряного века» Н. О. Лосский (1870 - 1965), также высланный в 1922 году и несколько лет читавший лек­ции в русских университетах Чехословакии. Правительство этой страны, возглавляемое видным историком социальной мысли Т. Масариком, предоставило русским эмигрантам пособия и стипендии.

В 1933 году Лосский был приглашен в Стенфордский уни­верситет (Калифорния). Характерно, что в своих суждениях об особенностях духовной жизни американцев он, как и всегда, самостоятелен, отвергая стереотипы, шаблонные суждения. Так, Лосский увидел в университете «идеализм, напоминающий свой­ства русской интеллигенции». Он считал ложными «представ­ления об американцах как о лицах, занятых только добывани­ем долларов и борющихся за свои интересы с безоглядной жес­токостью». Более ста лекций, прочитанных Лосским в Америке, оставили глубокий след в сознании слушателей.

Лекции Лосского в Париже, где он жил с 1945 года, вызы­вали живой интерес во французском обществе. Однако его выступления в Обществе советских патриотов вызвали негодова-1ие части русской эмиграции, кампанию клеветы в эмигрантских газетах, и Лосский вновь отправляется в Соединенные Штаты, где в 1952 году выходит его классический труд «История русской философии», отмеченный избранием философа почетным членом одного из авторитетных американских литературных обществ.

Лосский оставался верен себе и в большом, и в малом. Он писал во «Введении в философию»: «Философский ум... пользу­ясь особой формой наблюдательности... подвергает критике ходячие понятия о мире, чтобы установить цельную и непротиворечивую, общую картину мира».

Н. Лосский, как и Бердяев, многое сделал, чтобы познако­мить западный мир с Россией, ее традициями, особенностями духовной жизни. Н. Лосский в книге «Характер русского народа» стремится объяснить многие явления российской истории факторами социально-психологическими, особенностью 1ационального характера, своеобразием поведения личности в различных ситуациях. Философ рисует картину, полную трагизма, глубочайшей противоречивости, склонности к крайнос­тям, таким, которые чужды Западной Европе. Он говорит о такой национальной черте, как «русская страстность», и напоминает о массовом самосожжении и само закапывании старообрядцев (об этих же страшных страницах отечественной истории писал и В. Розанов в книге «Темный лик»). Лосский говорит и о героизме жителей Смоленска в период Смутного времени — в борьбе с польско-шведскими интервентами, о самоотверженности суворовских солдат. В этот же ряд он ставит русское революционное движение, которое «изобилует лидерами политической страстности и могучей силы воли».

Одним из значительных проявлений преемственности традиций русской социально-философской мысли явилось евразийство — основательно разработанная концепция, сложившаяся в русском Зарубежье.

Среди сторонников евразийства и авторов, публиковавшихся в евразийских изданиях, — лингвисты Н. Трубецкой и. Якобсон, философы Л. Карсавин, С. Франк, историки Г. Вернадский и Г. Флоровский, правовед Н. Алексеев, религиозный писатель В. Ильин, ученые и публицисты П. Сувчинский, Д. Святополк-Мирский, П. Савицкий.

В 1921 году появился первый коллективный сборник евразийцев «Исход к Востоку». Идеи евразийства, первоначально достаточно разнородные (1921 - 1924), постепенно к 30-м одам углублялись и приобретали целостный характер. Все это отразилось в разнообразных сборниках, хрониках, в моногра­фиях и статьях евразийских центров во Франции, Германии, Англии, Чехословакии, Китае. В публикациях были достаточ­но четко выявлены истоки учения, его связь с русской фило­софской мыслью XIX - XX веков, дальнейшее развитие этой мысли.

Евразийцы преемственно связаны с идеями славянофилов, Данилевского, Леонтьева, Соловьева. Практически во всех из­даниях этого направления просматривается родство со славя­нофильством. Речь идет не о непосредственных заимствовани­ях или цитировании, а об общей со славянофилами атмосфере романтической приверженности России, ее судьбе и истории. «Нам стыдно за русских людей, — пишет один из евразий­цев, — которым приходится узнавать о существовании русской культуры от немца Шопенгауэра». Евразийцы видят общность со славянофилами в источнике обеих теорий — в концепции «Москва — третий Рим», восходящей еще к XVI веку.

Наибольшее и непосредственное влияние на' евразийцев оказал Н. Данилевский с его системой культурно-историчес­ких типов. Вслед за Данилевским евразиец Трубецкой пола­гал, что понятие «человечество», «общечеловеческая цивили­зация», «мировой прогресс» — это чисто словесные формулы, не имеющие объективной основы. Мировые события во всем их многообразии могут быть постигнуты лишь сверхнаучным путем, в опоре на божественное провидение. Реально существу­ют лишь отдельные замкнутые цивилизации.

Точно так же просматривается непосредственная связь евразийства и с идеями К. Леонтьева.

Главное поле общности — идея консерватизма, убеждение в необходимости «подморозить» прогресс с тем, чтобы сохра­нить в неприкосновенности и неповторимости облик России.

П. Савицкий, продолжая и развивая идею Леонтьева об особой роли византизма в судьбе России, также утверждал, что влияние Византии на Россию было основополагающим. Он писал: «Приняв византийское православие, в котором с необы­чайной мощью и синтетичностью сплавлены различные эле­менты греко-азийского религиозного сознания, Россия вынес­ла из первоистоков совершеннейшую форму мистического реа­лизма и утвердила его в судьбе великого народа».

Евразийцы считали Леонтьева наиболее «светлым умом», который первым предупредил о грядущем крушении российс­кой государственности. Правда, евразийцев отличала от Леон­тьева подчеркнутая ориентация на Восток. По их убеждениям, как писал Трубецкой, «азиатская ориентация становится единственно возможной для настоящего русского националиста». Евразийцы подчеркивали, что большую и положительную роль в создании великой русской государственности сыграл «при­мер монгольско-татарской государственности — Чингисхана и его преемников — сумевших овладеть и управлять на опреде­ленный исторический срок огромною частью Старого Света». Фактически монголы первыми формируют евразийский мир.

Главный порок наследия XIX века — торжество европейс­кой ориентации России вопреки глубинным тяготеньям наро­да, его «искренней вере и религиозному творчеству». «Россия не является частью Европы, — писал Мирский, — европейс­кая цивилизация чужда России». Основная формула евразийства была выражена в 1926 году в программном документе сле­дующим образом: «Культура России не есть ни культура евро­пейская, ни одна из азиатских, ни сумма или механическое сочетание из элементов той и других. Она — совершенно осо­бая специфическая культура... Ее надо противопоставить культурам Европы и Азии как срединную, евразийскую культуру. Евразия — это особый материк, совпадающий с границами Русской империи».

Россия рассматривалась, таким образом, как «континент океан», отличающийся своеобразием и неповторимостью. Такое понимание российского культурно-исторического типа в духе Данилевского диктовало евразийцам и определенное понимание событий XX века.

Евразийцы решительно отвергли научный подход к объяснению исторических явлений, они считали его узким. Причинность в истории не действует. Здесь господствует народная стихия, рационально не воспроизводимая. Поэтому большевизм, возглавивший революцию и утвердивший новый строй, рассматривается как выражение стихийных стремлений русского народа. «Большевики, — писал Карсавин, — лишь приклеивали коммунистические ярлычки стихийному... говорившему; в них течению». Так что большевизм, в отличие от коммунизма, — русское народное движение.

Основой этого народного стихийного устранения является религиозный дух, в России, точнее — в Евразии, — православие. Только на почве религиозной и вырастает национальная культура. В ходе русских революций произошло крушение идей империи». Большевистская идея равенства, земного процветания — ложная идея. Но с точки зрения евразийцев она позволила сохранить государственность и подготовить почву для новой истинной цивилизации. Эта идея не должна быть заимствована где-либо, она должна быть самобытной, и евразийство претендовало на роль выразителя этой идеологи Ядро этой идеологии, как писал Г. Флоровский, в уединенной русской обители, у преподобного Сергия. Здесь издревле лежит средоточие культурного творчества. Не в Петербург не в Москве, не в Киеве, а там, где чувствуется «дух русской степи». Самобытность России — в ее органичной связи с Азией, в ее совершенно отличном и от традиционной Азии — Китае, Индии, и тем более от Западной Европы, психологическом складе, чуждом логике, абстрактному мышлению, рассудочности. Быт, эмоции, верованье — вот стихия русского, евразийского мышления.

Отсюда очевидно, что традиционные партии, демократические избирательные системы не могут адекватно выразить эти дух народа. Евразийцы сближали русскую революцию с «итальянской», имея в виду приход к власти Муссолини в начале 20-х годов в Италии. Они видели общность в том, что вместо анархического произвола, представительства отдельных лиц и партий действует организованный порядок представительства. Вот этот порядок, тенденция сильной единой власти и привлекала евразийцев к большевистской России, хотя саму идею большевизме они считали ложной. Тем более что в случае победы мировой революции Россия будет отброшена назад, как отсталое государство. «Мы не знаем, — писал Алексеев, — были ли у нас предшественники. Но, кажется, прототипом нашего объединения было монашество (Зосима у Достоевского)».

Своеобразная и противоречивая идеология евразийства наследников традиций русской социально-философской мысли породила и разнородность политических позиций евразийцев. Здесь были и правые тенденции, давшие известные основания говорить о близости к организациям фашистского типа. Были и левые течения, искренне тяготевшие к Советской России. Многие из них были использованы советскими спецслужбами в 20-х, 30-х годах для выполнения различных поручений, в том числе и организации террористических актов.

Главные идеи евразийства — неповторимость России, особое место в Европе и в Азии, связь идей с народным духом — не потеряли своего значения, обретают новую жизнь.

Многообразие философских идей русской эмиграции свидетельствовало о жизненности традиций русской философской мысли. Поэтому можно говорить о настоящем духовном под виге русской эмигрантской культуры, в том числе и в области философии, — она сохранила и развила духовные богатства накопленные на протяжении многих столетий.

Вопрос №3: Советская философия.

Ответ:

Развитие русской философии после Октября 1917 года было зат­руднено целым рядом обстоятельств политической и культурной жизни. Во-первых, утвердился идеологический диктат, господство «воинствующего материализма», когда одна философская школа — диалектический и исторический материализм, как составная часть марксизма — была объявлена единственно научной философией, все другие философские течения были соответственно классифицирова­ны как домарксистские, немарксистские и антимарксистские. Такое искусственное деление деформировало освещение истории русской философии. Из всего ее богатейшего наследия было выделено не­сколько имен как приемлемых — представителей материализма и освободительного движения. Идеалистическая философия до двадца­того века была отвергнута как устаревшая, религиозная, ненаучная. Философия же двадцатого века, в особенности религиозно-философс­кий ренессанс, оценивалась как «враждебная, реакционная», что по­служило одним из оснований для высылки из Советской России в 1922 году виднейших русских мыслителей с последующим объявле­нием их «белоэмигрантами».

Во-вторых, сохранению традиций русской философии препят­ствовали вульгарно-социологические, ультраклассовые представле­ния о формировании чисто пролетарской идеологии, чуждой буржу­азно-дворянской культуре.

В-третьих, в двадцатых годах насаждалось нигилистическое от­ношение к национальной культуре, понятия «отечество», «патрио­тизм» отвергались как противоречившие интернационализму. В ре­зультате понятие традиций национальной философии объявлялось проявлением ограниченности, патриархальной отсталости. Поэтому, сохранение традиций русской мысли осуществлялось либо в замас­кированной легальной форме (Вольная Академия духовной культуры в Москве, Философское общество при университете в Петрогра­де), либо в нелегальной (кружок А. Мейера). Но и в этих условиях традиции русской философии продолжали некоторые из оставшихся России мыслителей.

В идейной жизни страны усиленно утверждались представления радикальном разрыве не только с политикой и экономикой стран России, но и с ее философскими и культурными традициями. Надо заметить, что крайние формы таких псевдореволюционных призывов встречали известное противодействие руководителей государства.

Так, подвергались критике деятели Пролеткульта, призывавшие полностью отказаться от «буржуазной культуры», заменив ее «чисто пролетарской», издавались сочинения русских классиков литературы, на сценах театров шли спектакли по пьесам Гоголя и Островского, оперы Чайковского и Мусоргского, было намечено создание па­мятников деятелям русской и мировой культуры.

Поэтому особую роль в сохранении и развитии традиций рус­ской мысли играли небольшие кружки и общества, существовавшие в Советской России до тридцатых годов, когда с ними было поконче­но. Эти общества развивали традиции, сложившиеся в России в XIX веке и начале XX века.

Заметим, что философские идеи, как, впрочем, и другие идеи — политические, эстетические, охватывая души людей, естественно требуют объединения единомышленников. В процессе их общения идеи уточняются, углубляются, оттачиваются. Весь опыт мировой философии, хотя еще и необобщенный, говорит о плодотворности таких сообществ. Афинские школы в Древней Греции, Платоновская академия в Италии в эпоху Возрождения, в Германии — группы «бури и натиска», немецких романтиков в конце XVIII века, младо­гегельянцев в 40-х годах XIX века... Все это — вехи в истории фило­софской мысли.

В России возникали объединения единомышленников на лите­ратурной и философской почве (кружок пушкинских времен «Зеле­ная лампа», «Общество любомудрия» и кружок Станкевича в 30-х годах XIX века) и на политической почве (кружок Петрашевского в 40-х годах XIX столетия, многочисленные неформальные группы радиальной молодежи в 60 - 70 гг. XIX столетия). И в литератур­ных, и в политических объединениях страстно обсуждали философские вопросы, идеи Шеллинга и Гегеля, Фейербаха и Канта. Герцен в «Былом и думах» рассказал о том, как спорили ночи напролет, как распадались дружеские связи из-за того или другого толкования ге­гелевских текстов. Такого интеллектуального накала, таких напря­женных философских поисков Западная Европа не знала. И все же это не были объединения специально философские.

Первая попытка создать такое объединение — философское об­щество — была предпринята в Петербурге в 1880 г. Среди его орга­низаторов были последователь Н. Данилевского славянофил К. Бес­тужев-Рюмин и видный критик почвеннического направления Н. Страхов. Владимир Соловьев, служивший тогда в Министерстве просвещения, составил план внутреннего распорядка общества. Од­нако этим людям, далеким от каких-либо радикальных идей, чьи интересы были устремлены в сферу религиозных, историко-философских и национальных проблем, в организации общества было от­казано. Правительство и в первую очередь министр просвещения Делянов опасались, что общество может стать местом нежелатель­ных политических дискуссий.

После Октябрьской революции функции философских обществ, объединений, кружков существенно изменились. В условиях нарас­тавшего идеологического монополизма эти общества явились своеоб­разными островками философских традиций, высокой культуры пред­революционной России, ее «серебряного века», составной частью ко­торого была философская мысль.

Состав этих обществ качественно изменился, они утратили бы­лую академичность и элитарность, они демократизировались. Но рас­ширение состава этих обществ не отразилось на высоком уровне их деятельности. По-прежнему обсуждались проблемы истории филосо­фии, общечеловеческие вопросы — связи философии с религией и культурой. Проблемы коренных социальных преобразований осмыс­ливались с точки зрения философии истории.

В Петрограде в первые послереволюционные годы продолжало действовать Философское общество при Петербургском университете. Его возглавил ученик Соловьева Э. П. Радлов, привлекший к де­ятельности общества авторитетных ученых-естественников — психи­атра В. Бехтерева, географа Л. Берга.

На заседаниях общества выступали ведущие философы, среди них Н. О. Лосский, активно утверждавший идеи свободы личности. Он, в частности, утверждал, что личность свободна от предопределен­ности среды, от собственного прошлого, от самого Бога, создавшего человека свободным. Воздействие Бога на личность не носит характе­ра принуждения, но лишь благодатной силы. Петроградское фило­софское общество издавало в течение 1922 года и свой журнал «Мысль», где публиковались статьи ведущих философов — наслед­ников идей В. Соловьева. Другим журналом, публиковавшим статьи по проблемам экономики, социологии, социальной философии, был журнал «Экономист», издаваемый Русским техническим обществом. На его страницах выступали веховский автор А. Изгоев, Питирим Сорокин, Бруцкус. Деятельность журнала получила особо резкую критику в работах В. И. Ленина («орган крепостников», «явные кон­трреволюционеры; пособники Антанты»)...

Докладчики на заседаниях Философского общества и Русского технического общества, авторы «Мысли» и «Экономиста» станови­лись кандидатами на высылку из страны.

Вслед за Москвой и Петроградом разнообразные философские общества, ассоциации, кружки один за другим возникают по всей России. Конечно, это была не единственная форма интеллектуальной активности народа, в первое после Октябрьской революции пятиле­тие — существовали различные формы марксистских политических и антирелигиозных кружков, исторических и правоведческих обществ. Но философские объединения в провинциальных городах, часто свя­занные с петроградскими и московскими философскими обществами и академиями, продолжали, как правило, идеи Соловьева, а также философов «серебряного века», тем более что некоторые из них были связаны с периферийными университетами, например С. Франк, пре­подававший в Саратовском университете, где функционировало философско-историческое общество.

Петроградский журнал «Мысль» сообщал о деятельности Кост­ромского философского общества, воспроизводил доклад А. Ахманова «Что такое философия?», в котором источник философии рассмат­ривался как интеллектуальная интуиция — усмотренная в мысли идеальных данностей — и особое значение придавалось духовному опыту.

Философские общества, в которых обсуждались различные про­блемы религиозно-идеалистической философии, активно функцио­нировали в Ростове при Донском университете, в Чите при Государ­ственном институте народного образования. В трудах, издаваемых в Чите, утверждалась идея «озарения» индивидуального субъекта по­знания временным содержанием с тем, чтобы преодолеть неустойчи­вость понятий в современной «теории исторического процесса».

В начале 20-х годов в Москве существовала Религиозно-фило­софская академия. Этим несколько торжественным названием именовался небольшой круг философов, социологов, историков куль­туры, собравшихся на квартире у Н. Бердяева. Сюда приходило, как свидетельствуют участники собраний, человек 20 - 25. На большие собрания в специально нанятый зал собиралось до 100 человек. Объе­динял всех этих людей, воодушевляя своим глубоким интересом к истории философии, культуры, к судьбам России, — Николай Алек­сандрович Бердяев. Он был, как пишет Федор Степун, одной из центральных фигур философской, да и вообще духовной жизни тог­дашней Москвы.

«Большевистский вихрь не только взволновал его, как всех нас, но и оплодотворил как немногих... В те годы, — пишет Степун, — насильнического попирания свободы, и личности с особой силою ощу­щались „первозданные" реальности жизни и общение в духе стано­вилось такой же неотъемлемой потребностью, как еда и сон». Среди непременных участников этого философского «общения в духе» были философ С. Франк, поэты и философы Андрей Белый и Вячеслав Иванов, искусствовед Муратов, экономист Букшпан. Обсуждалось наследие Владимира Соловьева и Константина Леонтьева, судьбы философии и религии в России.

В начале 20-х годов была предпринята попытка, восстановить связь между русской интеллигенцией, жившей в условиях послеок­тябрьской Советской России и философской средой предреволюцион­ных лет с ее исканиями и размышлениями о человеке, его месте в мире, о судьбах России.

Таким новым философским обществом стал религиозно-фило­софский кружок, созданный по инициативе Александра Александ­ровича Мейера в Петрограде. Впоследствии, вплоть до 1928 года Мейер создал еще целый ряд аналогичных религиозно-философских круж­ков, через которые прошло до 200 человек. Главную задачу этих объе­динений Мейер видел в том, чтобы «сделать невозможной попытку уничтожить христианскую культуру».

Среди участников кружка А. Мейера —философы С. Аскольдов и Г. Федотов, востоковед Н. Пигулевская, пианистка М. Юдина, художшца М. Неслуховская, партийный работник С. Маркус, многие представители петроградской интеллигенции — учителя, библиоте­кари, врачи. О числе участников кружков можно судить по тому, что в 1922 г. по «делу Мейера» было арестовано 200 человек. Многие идеи мейеровских собраний нашли свое выражение в двух номерах жур­нала «Свободные голоса», выпущенного под редакцией Г. Федотова в 1918 году. И в журнале, и на заседаниях кружка до начала 20-х годов звучал призыв к поискам контактов «с социализмом». Так, Г. Федотов в передовой статье к «Свободным голосам» писал: «Соци­ализм, который вел его (человечество) к царству Божию на земле, а привел к бездне, должен найти в себе силы для возрождения... Время требует подвига: спасти правду социализма правдой духа...» В заяв­лении от редакции говорилось о признании социализма, но необхо­димости обоснования его в духе идеализма.