Языковые контакты

Степень взаимодействия языков определяется прежде всего массовостью их кон­тактов, практически — развитостью контактов носителей этих языков. Если контакты случайны и нерегулярны, невелико число лиц, владеющих обоими языками, к тому же не ощущается больший престиж одного из языков, то языки взаимодействуют сла­бо. В этом случае взаимодействие языков почти исключительно сводится к заимство­ванию отдельных слов. Как правило, слова заимствуются вместе с соответствующими предметами из области хозяйственной деятельности, быта, с культурными и идеоло­гическими понятиями, ер. появление в русском языке слов помидор, плуг, демокра­тия и др. Уже сам феномен заимствования лексики представляет значительный лин­гвистический интерес.

При отсутствии развитого двуязычия носители заимствующего языка восприни­мают иноязычное слово исключительно сквозь призму родного языка. Они «не слы­шат» фонологических характеристик иноязычных слов, которые отличаются от соот­ветствующих признаков собственного языка. Например, испанское слово Virgen ‘Дева’ индейцами таос было заимствовано как milixina, поскольку были «услышаны» только те признаки, которые в языке таос могут характеризовать фонемы в данных позициях. При более или менее развитом двуязычии фонология языка-источника мо­жет оказать влияние на фонологию заимствующего языка. Так, заимствование слов типа финик, фарисей с сохранением начальной Ш привело к появлению этой фонемы в русском языке.

Языки могут отличаться по удельному весу заимствованных элементов. Так, в японском, корейском, вьетнамском языках имеются громадные слои лексических эле­ментов китайского происхождения. В самом же китайском языке число заимствова­ний из географически сопредельных языков незначительно. Это объясняется направ­лением культурного влияния (отчасти и трудностями, связанными с оформлением за­имствований средствами китайской фонетики). Вероятность заимствования разных единиц языка различна: наиболее часты заимствования существительных, значитель­но реже заимствуются глаголы. Лишь в редких случаях предметом заимствования вы­ступают словоизменительные морфемы.

Развитое двуязычие (или многоязычие) может принимать различные формы. Воз­можны ситуации, когда носители языка в одних условиях (например, на работе) поль­зуются только языком А, в других же условиях (например, дома) — только языком Б. Так, индийцы, находящиеся на государственной службе в Бирме, на работе использу­ют бирманский язык, а дома — родной (тамильский, телугу и т. и.). В таких ситуаци­ях взаимодействие языков минимально несмотря на развитое двуязычие. Двуязычие этого типа называют чистым.

Для формирования чистого двуязычия важно также, в каких условиях осваивался второй язык: если усвоение осуществлялось не через первый язык, а параллельно, в процессе одноязычного общения, то это также способствует установлению чистой формы двуязычия. В тех случаях, когда оба языка могут использоваться в одной и той же ситуации, в общении с одними и теми же людьми, вероятность взаимовлияния языков сильно возрастает. Двуязычие этого типа называют смешанным. При сме­шанном двуязычии нередок переход от одного языка к другому в пределах одного вы­сказывания, причем сам факт перехода может не осознаваться ни говорящим, ни слу­шающим. Крайним проявлением смешанного двуязычия (при сохранении самостоя­тельного существования обоих языков) выступает ситуация, когда характеристики языков уравниваются настолько, что каждая единица приобретает как бы два вариан­та в плане выражения: грамматическая и семантическая структуры языков становятся изоморфными, и только план выражения продолжает различаться. Такую ситуацию описал Л. В. Щерба для лужичан, в равной мере владеющих, кроме своего родного, немецким языком.

Особый случай представляет образование креольских языков. Для этих языков, распространенных на островах Карибского бассейна, Меланезии, в Гонконге, в неко­торых районах африканского побережья, характерно специфическое соотношение грамматики и словаря: в сфере словаря эти языки основаны преимущественно на ан­глийской, французской, испанской, португальской или голландской лексике, грамма­тика же их базируется на моделях, а иногда и служебных морфемах местных языков и диалектов. Например, в португало-креольском языке Гонконга («маканезском»), как, впрочем, и во многих других креольских языках этого ареала, множественное число существительных образуется по малайско-полинезийской модели, т. е. путем повтора, ср. pedra-pedra ‘камни’, где существительное — это адаптированное португальское слово.

Возникновение и распространение результатов взаимодействия языков также определяются не только степенью развитости двуязычия и его типом, но и социаль­ной престижностью общественных слоев, представители которых первыми заимству­ют иноязычные элементы и модели.

Сложна ситуация со взаимодействием языков на уровне синтаксиса. Синтаксиче­ские заимствования чаще относятся, очевидно, к элементам, обладающим низким рангом в иерархии синтаксической структуры предложения. Так, в русском языке по­

являются (под влиянием, вероятно, английского языка) несогласованные препозитив­ные определения типа стоп-сигнал, Интернет-кафе.

При массовом дву- и многоязычии, охватывающем носителей нескольких сопре­дельных языков, может развиваться далеко идущее сходство последних. В таких слу­чаях говорят о конвергентном развитии языков, результатом которого выступает язы­ковой союз. Этими вопросами занимается ареальная лингвистика, задача которой — выявить сходство между языками, обусловленное их длительным конвергентным раз­витием, и, шире, всякое систематическое сходство между географически соседними языками, для объяснения которого недостаточно факта их принадлежности ни к од­ной языковой семье (если они родственны), ни к одному типологическому классу. Классическим примером служит балканский языковой союз. Основу этого союза со­ставляют болгарский, македонский, румынский и албанский языки, к которым при­мыкают также греческий и сербскохорватский. Что дает нам право говорить об этих языках как о языковом союзе? Болгарский язык сильно отличается от других славян­ских, румынский — от романских языков, албанский занимает в значительной степе­ни изолированное положение в индоевропейской языковой семье. Однако все они об­ладают ярко выраженным сходством в фонетике, морфологии, синтаксисе и даже лек­сике. Для морфологии свойственно одно и то же соотношение аналитизма и синтетиз­ма. Совпадает иногда до деталей парадигмы даже их вещественное наполнение. Так, почти идентичны формы дательного-родительного и винительного падежей у личного местоимения 1-го л., ср.: дат.-род.и. греч. peva рои, болт, мене ми, рум. mie mi. Форма 1-го лица настоящего времени изъявительного наклонения глагола иметь в румын­ском языке близка не латинскому и другим романским, как ей было бы «положено», а болгарскому (и албанскому). Будущее время во всех этих языках оформляется при по­мощи служебного слова, восходящего к краткой форме глагола хотеть. Особенно из­вестно отсутствие в этих языках формы инфинитива и употребление личных форм глагола в принципиально разных синтаксических позициях. Общий словарь румын­ского и болгарского (неродственных!) языков достигает почти 40%. В Юго-Восточ­ной Азии очень велико сходство тайского и кхмерского языков, которое также рас­пространяется на словарь при неродственности этих языков. Вероятно, можно гово­рить о конвергентном развитии не только тайского и кхмерского, но также и вьетнам­ского языков, хотя здесь сходство уже меньше и оно почти не затрагивает лексику. При более широком определении языкового союза можно было бы включить в осо­бый союз большинство языков материковой Юго-Восточной Азии.

Язык, история, география

Каждый язык — продукт многовекового развития. Изучая, как изменялся язык за время его существования, мы много узнаем как о самом языке, так и об истории наро­да, который на нем говорит. Следует при этом сознавать, какие задачи мы перед со-

бой ставим: нас может интересовать современное состояние языка (в лингвистике это называют синхроническим подходом), в этом случае мы должны установить структу­ру и правила функционирования языковой системы в ее данном состоянии, отвлека­ясь от истории языка; но мы можем избрать диахронический подход, когда изучаются языковые изменения — в первую очередь такие, которые создают фактически новые языки: например, древнекитайский, изменяясь, переходит в среднекитайский и далее в современный китайский.

История языка и история общества, народа в особенности переплетаются там, где языки исследуются с генетической точки зрения (что называют также компаративи­стикой или сравнительно-историческим языкознанием).

Генетическое изучение языков — это изучение языков с точки зрения их происхо­ждения. В результате такого исследования можно установить генеалогическую клас­сификацию языков, т. е. их группировку по признакам наличия/отсутствия и болыие- го/меныиего родства.

Признание наличия родства предполагает, что родственные языки являются «по­томками» одного общего языка, языка-предка, который называют также праязыком, или языком-основой: коллектив людей, говоривших на этом языке, в определенную эпоху распался в силу тех или иных исторических причин, и у каждой части коллек­тива в условиях самостоятельного, относительно изолированного развития язык изме­нялся «по-своему», в результате чего и образовались соответственно отдельные язы­ки.

Большая или меньшая степень родства зависит от того, как давно произошло раз­деление языков, их отделение от языка-основы: чем дольше языки развивались само­стоятельно, тем дальше они «отошли» друг от друга, тем отдаленнее родство между ними. Разумеется, в изложенной схеме проблема предстает в несколько упрощенном виде, но основные положения именно таковы.

Следовательно, для установления генеалогической классификации языков требу­ется ответить на следующие вопросы: во-первых, родственны ли рассматриваемые языки, т. е. восходят ли они к одному и тому же языку-основе; во-вторых, если языки родственны, насколько близко их родство, т. е. какие языки раньше отделились от языка-основы, а какие — позже.

Для того чтобы ответить на первый вопрос, нужно, очевидно, каким-то образом сравнить интересующие нас языки. Возникает проблема: что именно необходимо сравнивать? По существу в литературе предлагаются два способа решения этой проблемы: по мнению одних авторов, прежде всего необходимо сравнивать строй языков — их фонетику, грамматику; другие специалисты считают, что сопоставле­нию подлежат непосредственно материальные элементы языков — слова, морфемы.

Первая точка зрения вызывает серьезные возражения. Дело в том, что очень близ­кие фонетические и грамматические характеристики нередко встречаются у языков, о

-42-

родстве которых заведомо не может быть и речи. Например, тонами обладают языки Западной Африки и Юго-Восточной Азии, между некоторыми из них существует и замечательный грамматический параллелизм. Однако абсолютно ясно, что эти языки не могут быть родственными.

Такое сходство является случайным в том смысле, что оно ни в коей мере не объ­ясняется общим историческим происхождением. (Хотя, разумеется, об абсолютной случайности говорить нельзя; строй языков имеет внутреннюю логику развития, в ко­торой много универсального, и одна какая-то грамматическая или фонетическая ха­рактеристика может оказаться определяющим фактором для появления целого ряда других, в результате мы наблюдаем значительное подобие строя языков.)

Отмечаются и прямо противоположные случаи, когда языки при несомненном родстве существенно отличаются по своему строю. Примером могут служить русский и болгарский или хинди и ассамский, строй которых обнаруживает заметные раз­личия (в болгарском и ассамском больше развит аналитизм, чем в русском и хинди соответственно), несмотря на очевидное родство болгарского языка с русским и ас­самского с хинди.

Можно сделать вывод, что заключения о родстве языков или, наоборот, о его от­сутствии на основании фонетических и грамматических свидетельств являются, по меньшей мере, рискованными.

Альтернативное решение состоит в том, чтобы сравнивать материальные элемен­ты языков — слова и морфемы. Если сходство в строе языков может оказаться слу­чайным, то наличие сколько-нибудь значительного числа общих слов, морфем не мо­жет быть случайным: оно объясняется или общим происхождением, или заимствова­ниями. Доказав, что в данном случае заимствований не было³, мы оставляем лишь первый вариант: наличие общих морфем говорит об общем происхождении.

Такое заключение непосредственно следует из положения о произвольности связи между означающим и означаемым знака: поскольку из данного значения не следует с необходимостью данное звучание и наоборот, то сам факт, что в разных языках в большом числе случаев сопоставимым значениям соответствуют сопоставимые звуча­ния, никак не случаен.

Остается определить, как следует понимать сопоставимость звучаний, с од­ной стороны, и значений — с другой. Разумеется, лишь в близкородственных языках типа русского и украинского часты полные совпадения, например: рука. В большинстве же случаев обнаруживаются регулярные соответствия в фонем­ном составе означающих морфем с близкой семантикой. Например, русск.⁴ вер- (ср. беру, брать) соответствует скр. bhar-, авест. bar-, греч. (рер-, лат. fer-, чеш. her-,

польск. Ыог- и т. д.; аналогично русск. брат соответствует скр. bhra t г-, авест.

о

bratar, греч. (рра~’тер-, лат. frater-, чеш. bratr-, польск. brat- и т. д. Необходимо стре­миться к тому, чтобы сопоставления такого рода охватывали максимальный объем лексики и весь доступный круг языков.

Нужно учитывать, что в процессе развития слова изменяют свои значения, поэто­му сопоставимость семантики также далеко не всегда сводится к ее тождеству. Так, оказывается, что русская морфема меж- {межа, смежный) должна сопоставляться с англ, middle, нем. Mittel, арм. mej со значением ‘середина’. Точно так же корень, со­ответствующий русск. бер-, в большинстве языков означает ‘нести’, а не ‘брать’.

Наиболее продуктивным и методологически правильным является, однако, не прямое сопоставление морфем языков, а конструирование гипотетических праформ: если мы предполагаем, что данные языки родственны, то для каждого ряда семанти­чески родственных морфем этих языков должна была существовать в языке-основе праформа, к которой они все восходят. Следовательно, нужно показать, что существу­ют правила, согласно которым можно объяснить переход от некоторой праформы ко всем существующим морфемам в данных языках. Так, вместо «прямого» сопоставле­ния русск. бер- и его аналогов в разных языках предполагается, что в праиндоевро- пейском существовала форма *bher, которая по определенным законам⁵ перешла во все те засвидетельствованные в языках-потомках формы, что приводились выше.

Соответственно определение родства можно сформулировать так: языки должны считаться родственными, если можно установить систему правил, которые связывают ряды материальных единиц каждого из них с одной и той же гипотетической прафор- мой языка-основы.

В последние десятилетия для выяснения степени родства языков стал ис­пользоваться новый метод, который позволяет посредством применения специальных подсчетов определить, как давно разошлись те или иные языки. Это — метод глот­тохронологии, первоначально предложенный американским лингвистом М. Своде- шем. Метод глоттохронологии основывается на следующих предположениях. В лек­сике каждого языка имеется слой, составляющий так называемый основной сло­варь. Лексика основного словаря служит для выражения простых, необходимых по­нятий. Соответствующие слова должны быть представлены во всех языках, причем они в наименьшей степени подвержены замене в результате заимствований или раз­вития значений тех или иных слов. Иначе говоря, основной словарь обновляется очень медленно.

Еще более существенно, что скорость такого обновления, как следует из работ Морриса Сводеша и других, является постоянной для всех языков. По подсчетам на материале языков, имеющих длительную засвидетельствованную историю, установ­лено, что лексика основного словаря заменяется со скоростью, составляющей 19-20%

в тысячелетие, т. е. из каждых 100 слов основного словаря через тысячелетие сохра­няется примерно 80.

Для конкретных глоттохронологических исследований используется наиболее важная часть основного словаря в объеме 200 единиц — 100 основных или диа­гностических^! 00 дополнительных.В число основных лексических еди­ниц входят такие слова, как рука, нога, луна, дождь, дым, в дополнительный словарь такие слова, как низ, губа, плохой.

Для того чтобы определить время расхождения двух языков, следует для каждого из них составить списки 200 слов основного словаря, т. е. дать эквиваленты этих слов в данных языках. Затем необходимо выяснить, сколько пар семантически тождествен­ных слов из двух таких списков можно считать родственными, связанными регуляр­ными фонетическими соответствиями. Число этих пар, выраженное в процентах, ко­торое принято обозначать символом С, подставляется в формулу:

t__ log с 21ogr ’

где t — время расхождения языков (в тысячелетиях), а г — постоянный коэффи­циент сохранения общей лексики за тысячелетие, т. е. 80-81 %⁶.

При возможности данные глоттохронологии сопоставляют с известными истори­ческими, археологическими и иными свидетельствами — в результате, если обнару­живается хорошее соответствие между разными данными, появляются основания для доказательных суждений об исторических процессах, в которых участвовали соответ­ствующие народы.

Выяснение генетических связей между существующими (а также ныне исчезнув­шими) языками позволяет говорить о языковой карте мира и его отдельных регионов. Языковая карта показывает, как распределяются географически языки, объединенные в семьи, группы, ветви и другие таксономические (классификационные) разряды.

Семья — это самое крупное объединение языков, связанных генетически, т. е. восходящих к одному и тому же праязыку (если не считать макросемьи, чаще всего гипотетической, см. об этом ниже; на всякий случай оговорим также, что «самое крупное» объединение в данном контексте обозначает не число генетически связан­ных языков и не число их носителей, а положение семьи в общей иерархии генеалоги­ческой классификации языков). На сегодняшний день большинство специалистов вы­деляют следующие основные языковые семьи: индоевропейская семья (индоарийские языки, индо-иранские, германские, романские, балто-славянские и др.), китайско-ти­бетская семья (китайский язык, тибето-бирманские языки и др.), тюркская семья, тайская семья, аустронезийская семья (индонезийские языки и др.), аустроазиатская семья (кхмерский, монский, вьетнамский и др.), афразийская семья (семито-хамит­ские, включая арабский, иврит и др.), финно-угорская семья, дравидийская (тамиль­ский, телугу, каннада, малаялам и др.).

Внутренняя классификация языков в составе семей чаще всего не вполне ясна. Практически ни для одной из семей нет исчерпывающего списка входящих в нее язы­ков: всего в мире, по разным данным, насчитывается 5-7 тыс. языков, и о многих из них сведения весьма скудны (к тому же не во всех случаях можно сказать, где мы имеем дело с близкородственными, но самостоятельными языками, а где — с диалек­тами одного и того же языка).

Относительно некоторых языков нет убедительных свидетельств их принадлеж­ности к той или иной семье, и их чаще всего расценивают как изоляты (баскский язык, японский, корейский и др.).

Самая большая по численности говорящих на соответствующих языках семья — индоевропейская, на втором месте — китайско-тибетская.

В последние десятилетия распространились представления о группировке семей в макросемьи. Наиболее известная гипотетическая макросемья — ностратическая, ко­торая объединяет, предположительно, индоевропейские, афразийские, картвельские, уральские, дравидийские и алтайские языки.

ТЕКСТ

Человек живет в мире текстов в не меньшей степени, нежели в мире физических объектов или других людей. Большую часть информации о природе, обществе, чело­веке, его истории, дают нам разного рода произведения, т. е. тексты, и лишь сравни­тельно небольшая часть информации непосредственно обеспечивается личным опы­том. Чем известнее текст, чем заметнее его культурная роль, тем больше его влияние на наши представления о мире. Как пишет А. Азимов, «миллионам людей известны такие малозначительные египетские фараоны, как Шешонк или Нехо, но они никогда не слыхали о великом фараоне-завоевателе Тутмосе III — только потому, что первые упоминаются в Библии, а последний — нет» (Азимов 2007: 6). Жизнь современного человека в особенности определяют разнообразные тексты: научные объясняют жи­вую и неживую природу, общество, самого человека; художественные тексты удовле­творяют эстетические потребности человека и в определенной степени выполняют воспитательную функцию; нормативные регулируют отношения между людьми, об­ществами, государствами и т. д.

В разных культурах роль текста, впрочем, не одинакова. Во многом это связано с наличием/отсутствием, употребимостью и типом письменности, а также способом фиксации письменности. До появления письменности для общества характерна так называемая оральная культура (от лат. oris ‘рот’). Лишь века использования письмен­ности порождают графическую культуру, где письменная речь во многих важных для человека ситуациях вытесняет устную. Этот переход имеет огромное значение для ис­тории человеческого общества. Письменность, а в особенности книгопечатание, де­мократизируя знание (а, как мы знаем, «знание — сила»), способствуют размыванию социальных барьеров. По мнению У. Онга, «развитие письменности и книгопечатания в конечном счете способствовало разрушению феодальных обществ и подъему инди­видуализма». Любопытно, что сейчас, когда из источников информации на одно из первых мест выдвинулось телевидение, возвращаются значимые элементы оральной культуры, которые, однако, уже по-другому — не так, как в дописьменные эпохи — взаимодействуют с культурой, базирующейся на зрительном восприятии.

Выше термин «текст» использовался в наиболее принятом понимании — для обозначения речи, зафиксированной тем или иным видом письменности. Но этот тер­мин имеет и другие значения. В лингвистике он чаще всего употребляется как сино­ним термина «речь». В этом смысле текст, вопреки более обычному значению, совсем не обязательно является письменным, печатным: вполне оправданно говорить и о «звучащем тексте». Иначе говоря, текст, при данном типе словоупотребления, это лю­бой связный результат говорения или письма. Не важен также объем: одно высказы­вание — тоже текст, пусть и минимальный. Это — самое широкое значение, которое закреплено за термином «текст». Именно оно, как сказано, наиболее часто встречает­ся в работах лингвистов.

В последнее время наряду с термином «текст» довольно широко употребляется термин «дискурс» (некоторые произносят термин с ударением на первом слоге, неко­торые — на втором). Единообразного понимания этого термина не существует (как мы только что видели, не существует даже единообразного его произношения). Веро­ятно, наиболее часто при употреблении данного понятия и термина имеют в виду, что дискурс — это текст, «погруженный» в коммуникативную ситуацию, или, иначе, текст плюс весь комплекс знаний об адресанте и адресате (т. е. об авторе текста и о том, на чье восприятие текст рассчитан), о цели сообщения, об условиях, в которых порождается и воспринимается текст, и т. д.

Наконец, под текстом понимают высшую единицу языка; в этом случае выстраи­вается такая иерархия языковых единиц выше морфемы: слово — синтагма — выска- зывание/предложение — сверхфразовое единство (на письме ему примерно соответ­ствует абзац) — текст. Подобно всем членам этой иерархии, кроме слова, текст вы­ступает конструктивной единицей. Это означает, что текст как единица не хранится, естественно, в памяти — он «появляется», конструируется в процессе речепроиз­водства (текстопроизводства) по определенным правилам. Как единица текст облада­ет свойствами целостности и связности; он имеет начало и конец. Целостность текста обеспечивается наличием его общей темы (или определенной структуры тем и под­тем); тему (главную тему) текста часто можно вынести в его название (например, «Кот-ворюга» как название рассказа К. Паустовского).

Разные тексты могут обладать одним и тем же сценарием; например, все тексты, описывающие посещение магазина, включают примерно одинаковый набор эпизодов, излагаемых в приблизительно том же порядке (ер. ниже о структуре волшебной сказки). Связность текста семантически, т. е. с точки зрения значения, обеспечивается отсутствием разрывов в изложении событий, ситуаций, мыслей и т. п.; с формальной точки зрения связность во многом обеспечивается использованием так называемых дискурсных (дискурсивных) слов и оборотов — таких, например, как следовательно, итак, несмотря на это, вдобавок и т. п.

Будучи целостной единицей, текст обнаруживает по отношению к своим струк­турным компонентам (сверхфразовым единствам/абзацам, высказываниям, тем более

• словам) свойство неаддитивности. Это означает, что характеристики текста невы- водимы полностью из признаков его составляющих; в первую очередь, передаваемое текстом значение несводимо к сумме значений компонентов. Особая проблема здесь

• степень использования и тип распространения в тексте семантических лакун. При этом, например, языки Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, с одной стороны, и русский (а также иные языки той же культурной традиции) — с другой, существенно

отличаются по типам лакун и их заполняемости.

-48-

Ставя вопрос более широко, можно сказать, что в текстах на соответствующих языках представлено разное соотношение эксплицитной (явно выраженной) и импли­цитной (неявно выраженной) информации — текста и подтекста.

Целостность текста, его построение по особым правилам предполагают возмож­ность установления внутренней структуры текста. Один из напрашивающихся спосо­бов — развертывание семантических связей, насколько они представлены в тексте или выводимы из текста, в последовательность пропозиций с указанием связей между ними. Другой способ — использование достаточно богатого арсенала контент-ана­лиза. Контент-анализ позволяет выявить семантическую структуру текста косвенным образом — через количественные показатели (распределение в тексте ключевых слов, разветвленность связей повторной номинации, включая анафорические, частотные характеристики лексических и грамматических единиц и конструкций и т. д.).

Этот подход в особенности адекватен для лексического, морфосинтаксического и семантического анализа литературных памятников. Памятник изначально предпола­гает известную закрытость, относительную обособленность, жанровую определен­ность — отсюда возможность уверенного оперирования конечными выборками и ис­пользования статистического аппарата.

Можно сказать, что любой памятник закрыт и открыт одновременно: закрыт в силу своей материальной конечности и открыт в силу практически обязательного для памятника почти бесконечного набора связей: с другими памятниками того же жанра, с памятниками иных жанров, с историческими условиями создания памятника, с культурным контекстом эпохи, страны и т. д. (подробнее об этом см. ниже).

Совершенно особую роль в истории, в культуре играют так называемые канониче­ские тексты. Памятники, содержащие канонические тексты (Библия, Коран, Веды, Трипитака), фактически выступают «культурообразующими»: на них основывается система ценностей, действительная для данного культурно-исторического сообще­ства, а система ценностей и определяет культуру. Хотя все названные выше канони­ческие тексты, соответствующие памятники носят, прежде всего, религиозный харак­тер, их значимость несравненно шире, нежели изложение основ вероучений. Будучи общим культурным достоянием для обширнейших ареалов, они служат своего рода «матрицами», относительно которых строится система мировидения общества и его членов; так, абсолютное большинство европейцев, даже если они убежденные атеи­сты, фактически живут в мире христианской морали, христианской культуры.

Не столь велика, но все же весьма значительна роль национальных памятников, которые входят в культурный фонд того или иного общества: в отличие от канониче­ских текстов, которые принадлежат более чем одной культуре, национальные памят­ники — важный элемент национальной, соответственно, культуры. К ним принадле­жат национальный эпос, произведения фольклора, литературные произведения, из­вестные всем (или, по крайней мире, минимально образованным) членам общества —

-49-

как, например, средневековая поэма «Киеу» для вьетнамского общества или поэма Фирдоуси «Шах-Наме» для персидского.