Язык и этнос

Язык, безусловно, играет важную (часто — самую важную) роль в том, как чело­век воспринимает других: как «своих» или как «чужих»; человек, говорящий «так же, как я», обычно воспринимается как «свой», говорящий как-то иначе — как «чужой». Это называют этнической (иначе — национальной) идентификацией. Хотя обыденное сознание нередко полагает, что принадлежность к этносу определяется общностью «по крови», это, конечно, не так. Даже не анализируя такую «позицию» специально, достаточно вспомнить о существовании детей от смешанных браков, когда генетиче­ски (т. е. «по крови) этническую принадлежность определить просто невозможно.

Разумеется, исторически этносы складывались на основе племенных общностей — исконных или возникших на базе своего рода конвергенции (т. е. схождения). Од­нако необходимо различать диахронию и синхронию, ибо, единожды возникнув, эт­ническая общность осознает себя как таковая не столько по признакам «крови», сколько по характеру культурных стереотипов. Этнос, таким образом, есть с синхро­нической точки зрения категория прежде всего культурно-историческая, т. е. сложив­шаяся к данному моменту культурная общность определенного рода, и семиотиче­ская, т. е. идентифицируемая по внешним особенностям поведения представителей данного этноса. Этносы — естественные экологически мотивированные размежева­ния людей как вида.

Если оппозиция (противопоставление) Свой ~ Чужой зиждется на признаках, от­носящихся к сфере культуры, то естественно вспомнить, что основой культуры как таковой является, прежде всего, именно язык. Причем учитывать нужно и то, что в языке реализовано «единство общения и обобщения» (Л. С. Выготский). Это означа­ет, что, с одной стороны, без общего языка невозможно единение в рамках какого бы то ни было сообщества, и прежде всего этнического, а с другой, что именно в языке (в его содержательной компоненте) явлен кристаллизованный образ (картина) мира дан­ного этноса, т. е. фундамент всех культурных стереотипов.

Естественно, что особую роль в отражении картины мира данного этноса играет словарь, который свидетельствует о способе категоризации вещей, свойств и отноше­

ний, принятом в данном сообществе. Среди всего универсума словарной лексики вы­деляются ключевые слова: это лексемы, которые передают специфику соответствую­щей культуры; чаще всего они плохо поддаются переводу на другие языки. Такие сло­ва концентрированно выражают какие-то существенные черты соответствующей культуры.

Ограничимся двумя примерами. А. Вежбицкая утверждает, что для понимания духа австралийской культуры особенно существенно слово mate, которое не отвечает полностью таким семантически родственным словам других языков, как брит. англ. friend или русские друг, приятель, товарищ. В главе монографии «Understanding cul­ture through their key words» (Wierzbicka 1997), которая носит характерное название «Mate — ключ к австралийской культуре», автор пишет: «Если бы нужно было на­звать ключевое слово для австралийской культуры, мало кто колебался бы в выборе слова mate. [Слово] mate дает ключ к [пониманию] австралийского духа, австралий­ского национального характера, австралийского типа (ethos) [...здесь] идея совместно­го времяпровождения, совместного участия в разных делах, совместных выпивок — идея равенства, солидарности, взаимной надежности (mutual commitment) и взаимо­выручки, сотоварищество в радости и нужде» (Wierzbicka 1997: 101-102).

Другим примером может служить лексема Schmah в австрийском немецком. Со­гласно М. Агару, данное слово отражает особое отношение к жизни, которое «покоит­ся на основном ироническом убеждении в том, что мир не таков, каким он кажется, на самом деле он гораздо хуже, и все, что вы можете сделать, — это смеяться над ним (to laugh it off)». Продолжая, автор пишет: «Едва ли такое отношение свойственно только Вене. Что, однако, свойственно лишь Вене — это то, что соответствующее мировиде- ние, со всеми его сложными компонентами, вмещено (is puttied) в одно-единственное слово, и этот богатый [по семантике] лексический элемент, в свою очередь, использу­ется как знак самоидентификации» (Agar 1997: 469; курсив наш. — В. К.).

Особенно интересна ситуация, когда в языке грамматическими средствами фор­мализуется сама по себе оппозиция Свой ~ Чужой, что реконструируется, по данным Н. В. Гурова, для протодравидийского языка (Gurov 1987).

Но и там, где мы не имеем дело с качественными параметрами, как наличие/от- сутствие грамматической категории времени, количественные параметры, наподо­бие распределения в тексте разного рода пропусков, случаев эллипсиса, придают тек­сту его выраженный специфический — ив определенной степени этно-специфиче- ский — характер. В качестве примера можно сослаться на склонность/несклонность к опущению подлежащего; хорошо известно, что одни языки, такие, как английский или французский, лишь в определенных случаях допускают «бесподлежащные» вы­сказывания, в то время как для других (испанский, итальянский, русский, китайский и проч.) высказывания данного типа являются нормой.

Большинство текстовых параметров, обсуждаемых здесь, характеризуют обычно не отдельный этнос, а группу этносов, близких по культуре, ментальности.

Разумеется, этно-специфический тип текста станет еще более ярким, если при­влечь его паралингвистические особенности. Это и употребимость, а также тип же­стикуляции, сопровождающей вербальный текст, обязательность/необязательность реакции собеседника, подтверждающей, что он действительно «внимает» партнеру по коммуникации (в японском, бирманском и других языках для этого существуют спе­циальные междометия), и даже физическое расстояние между собеседниками, оценка которого как психологически комфортного отличается в разных этноязыковых сооб­ществах.

В некоторых случаях разные (близкородственные) языки разделяют предположи­тельно единый этнос; тогда следует говорить о субэтносах, выделяющихся по язы­ковым признакам, или о языковых субэтносах. Так, в Бирме народности аци (они же зи, они же цзайва по китайской номенклатуре), а также мару, лаши и ряд других тра­диционно относят к «малым качинам», тем самым, выделяя в качестве качинских субэтносов. Вероятно, это справедливо: указанные народности, в течение веков живя чересполосно с качинами и используя качинские диалекты в качестве средства меж­национального общения, в своем жизненном укладе, культуре приобрели множество значимых черт, роднящих их с качинами и определяющих их этническую самоиден­тификацию. Между тем аци и другие говорят на собственных языках, причем принад­лежащих к лоло-бирманской подгруппе тибето-бирманских языков, а не к качинской.

Возможно и обратное, когда, например, казаки составляют субэтнос по ряду культурных признаков вне радикальных языковых различий по отношению к русско­му этносу.

Наличие единственного общего языка, выделяющего данный этноязыковой кол­лектив, не есть, таким образом, условие ни достаточное, ни необходимое. В принци­пе, конечно, типична ситуация, когда само по себе обладание собственным языком, отличным от языка «других», уже служит дифференциальным признаком самостоя­тельного этноса. Об этом и говорилось в самом начале данного раздела. Однако, как мы видели выше, самостоятельный язык еще не означает с необходимостью отдель­ности этноса.

В то же время отсутствие противопоставленности по языку, если «вместо» нее выступают отчетливо выраженные культурные отличия, может не препятствовать становлению отдельного этноса (иногда — субэтноса). Наиболее важной здесь может оказываться конфессиональная принадлежность. По-видимому, именно такова си­туация с боснийскими мусульманами, которые конституировались в самостоятельный этнос именно на конфессиональной основе.

Вообще конфессиональная принадлежность может выступать одним из наиболее

значимых этнообразующих факторов. Известно, что в дореволюционной России, где в

- зо-

официальных документах указывалась не «национальность», а вероисповедание, пра­вославные практически приравнивались к русским вне зависимости от исконной эт­нической принадлежности. В Бирме (Мьянме) существует распространенное выраже­ние «быть бирманцем — значит быть буддистом»; здесь направление идентификации обратное: от этнической принадлежности к конфессиональной. Вероятно, это объяс­няется исторически, ролью и хронологией распространения религии как цементирую­щего этнос фактора.

Еще одним этнообразующим фактором и, шире, фактором порождения культур­ных общностей можно считать ассоциированность с ландшафтом данного типа или с данной территорией. Так, известно, что в Юго-Восточной Азии распространена оппо­зиция «горные народы/жители низин», где горцы традиционно воспринимаются на­сельниками долин как «варвары».

Возвращаясь к роли языка в вопросах этнической идентификации, можно в целом утверждать, что язык — одна из этнокультурных переменных, функцией от значе­ния которых выступает этническая (само)идентификация, причем в разных культурах у такого рода переменных могут быть разные «весовые коэффициенты». Так, во мно­гих ареалах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии ранжирование переменных предстает следующим: языковая близость < близость поведенческих стереотипов < возводимость к общим предкам < конфессионально-ритуальная общность (ср. Wang Zhusheng 1997). Здесь язык выступает как наименее значимый определитель этниче­ской идентификации. Такое положение характерно для массового многоязычия, когда один и тот же язык обслуживает разные общности и уже поэтому перестает служить различительным признаком для их размежевания — на первый план выступают дру­гие признаки (переменные). Естественно, что при неразвитости двуязычия (многоязы­чия) роль языка может существенно возрастать. Ставя вопрос более широко, необхо­димо констатировать, что для иных «культурных пространств» членение на этниче­ские сообщества может вообще осуществляться с использованием несколько другого набора параметров; однако язык среди них всегда будет присутствовать, пусть и с от­личающимся «весовым коэффициентом».

Все виды общностей, в которые входит человек — этническая, языковая, социаль­ная, конфессиональная, государственно-политическая, территориальная и другие, — формируют его самосознание, которое в результате приобретает чрезвычайно слож­ный и подчас противоречивый характер. Любая однолинейная интерпретация, не при­нимающая во внимание противоречивость самоидентификации по сложнейшему на­бору объективно плохо противопоставленных признаков, не будет адекватной.