Культура и экономика

Одно из главных направлений современных исследований ориентировано на уста­новление закономерностей между Экономикой (хозяйством) и Культурой. Обычно отмечается зависимость Культуры от Экономики, которая во многом определяет фор­му бытия конкретных людей: их мировоззрение, идеологию, ценности, символы и т. д. Еще в XIX в. хозяйственной деятельностью объяснялось своеобразие Культур. Она, по представлениям ученых того времени, являлась для Культуры «пищей» (Л. Фробениус, Ф. Гребнер) (Бочаров 2008а: 96-97). Сегодня, однако, ученых больше интересует обратная зависимость, а именно: насколько Культура детерминирует хо­зяйственно-экономические практики. «Большинство из нас не ставит под сомнение принятую в социальных исследованиях и теории гипотезу о том, что хозяйственные отношения оказывают влияние на идеи, мировоззрение и символы. Гораздо реже го­ворится о том, что обратное тоже верно — различные аспекты культуры формируют хозяйственные институты и процессы» (Димаджио 2004: 51).

П. Димаджио отмечает имеющие место методологические расхождения по данно­му вопросу между экономистами (классического, неоклассического направления) и антропологами. Последние считают, что экономическое поведение людей обусловле­но их Культурой, которая «предоставляет нам категории и понимания, позволяющие участвовать в экономическом действии». Экономисты же считают «экономическое поведение категорией, аналитически отличной от культуры». Они видят в нормах Культуры лишь ограничитель беспрепятственного преследования индивидом соб­ственного эгоистического интереса (Димаджио 2004: 45-65). Действительно, как от­

мечалось, классическая (неоклассическая) экономическая теория полностью базиру­ется на исследовательской стратегии, в основе которой лежит парадигма «Общество». Здесь, как предполагается, действуют абстрактные индивиды, стремящиеся удовле­творять свои интересы, исходя из эгоистических устремлений.

Тем не менее, даже в индустриально развитых обществах, как показал тот же П. Димаджио в упомянутой работе, культура во многом определяет индивидуальное поведение. Хотя экономисты, т. е. представители формальной экономики, которых еще называют маржиналистами, придерживаются теории рационального выбора. С их точки зрения, человек всегда совершает выбор, когда покупает одежду или работает. При этом, как утверждается, количество благ (вещей, услуг) и средств, с помощью ко­торых эти блага создаются, всегда ограниченно по сравнению с человеческими по­требностями. В результате перед каждым человеком с неизбежностью встает пробле­ма экономии, проблема наиболее экономного распределения благ между альтернатив­ными нуждами, а средств — между альтернативными целями. Он должен тщательно планировать свое поведение таким образом, чтобы из всех возможных вариантов рас - пределения выбрать тот, который обеспечивает максимальное удовлетворение по­требностей, максимальную отдачу. Иными словами, утверждают экономисты, по самой своей природе человек во все времена стремится к «рациональной максимиза­ции».

Критикуя теорию рационального выбора, X. Шрадер предлагает использовать конструкт ценностной рациональности, разработанный М. Вебером, так как нормы и ценности (Культура) оказывают воздействие на индивидуальное поведение. Он, в частности, выделяет объективно возможные и субъективно возможные альтернативы индивидуального экономического поведения. Пример: срочно нужны деньги. Причем объективно возможные варианты, такие, как грабеж или продажа святынь отвергают­ся по этико-нравственным соображениям (субъективным), и диапазон методов резко сужается (скажем, только найти дополнительную работу). Таким образом, все альтер­нативы подразделяются на легитимные (субъективно приемлемые) и нелегитимные (субъективно неприемлемые) (Шрадер 1999: 14).

Сегодня антропологический подход предполагает выявление культурных свойств экономической деятельности, которая не носит универсального характера, определяе­мого рыночными отношениями. Поэтому необходимо исследовать различные эконо­мические практики, рассматривая их не как некий реликт по отношению к рыночным принципам, а как функциональные формы, которые вполне могут стать господствую­щими в будущем: «Еще не факт, что рыночные принципы сохранятся в обществе бу­дущего... а в глубинных тайниках культуры найдутся механизмы, позволяющие бо­лее эффективно организовать жизнь как в локальном, так и в общепланетарном масштабе» (Сусоколов 2006: 4). По сути эта же идея была высказана Т. Шаниным (ср. выше).

Например, антропологи пришли к выводу, что многие общества, как в прошлом, так и настоящем весьма заметно различаются по принятым в них формам и принци­пам обмена. Поэтому привнесение в страны Востока западных экономических прак­тик в расчете на их универсальный характер, не дает ожидаемого эффекта. Они обяза­тельно вступают во взаимодействие с традиционной экономической культурой, под­вергаясь, в конечном счете, глубоким трансформациям. «Любой экономист, мене­джер, социолог, политик, журналист должен хорошо представлять, какой инерцией обладает культура того или иного общества, базирующаяся на определенных принци­пах обмена», — справедливо отмечает А. А. Сусоколов (Сусоколов 2006: 4).

Не только обмен, но и потребление детерминировано Культурой. Антропологи считают, что экономисты исходят из порочного постулата, будто бы люди стремятся к удовлетворению «желаний», которые синонимичны «потребностям». На самом деле данные понятия глубоко отличны друг от друга. Потребности естественны, они, дей­ствительно, универсальны и связаны с человеческими инстинктами. Человек не вы­живет без их удовлетворения (еда, кров, секс и т. д.). Желания же порождены Культу­рой. Предметы желания зачастую выступают в качестве маркеров социального стату­са. Это хорошо видно на примере кросс-культурного анализа пищевого потребления. Члены высшей жреческой касты в Индии, брахманы, обязаны быть вегетарианцами, мусульманам запрещается есть свинину, а индуистам возбраняется употреблять в пищу говядину и т. д. Физическое потребление еды — есть удовлетворение есте­ственной (базовой) потребности. Однако пища во все времена еще и важный маркер социального статуса (Бочаров 2006: 183-191). Именно по этим причинам в культуре одна пища оценивается как более вкусная, нежели другая, а поэтому и ее цена всегда будет выше (Шрадер 1999: 18-19).

Еще один аспект потребления, на который обратили внимание антропологи - не­продуктивное накопление вещей в целях престижа. Именно бесполезность накаплива­емых вещей указывает на достаток их владельца. X. Шрадер ссылается на опыт свое­го полевого исследования в Гималаях (1988), где состоятельные люди собирают доро­гостоящие чашки из китайского фарфора. Они не используют их в быту, что делает чашки особо ценными, указывающими на богатство их владельца. Жители другой де­ревни приобретали скот, но опять же никак его не использовали. Словом, более бога­тый (и, соответственно, более чтимый) тот, кто может покупать бесполезные вещи. В развитых обществах, наоборот, богатство не обязательно демонстрировать, а люди вкладывают деньги в акции, недвижимость и т. д. (Шрадер 1999: 20).

Экономическое поведение в рамках производственной деятельности разнится от культуры к культуре. Оно также не совпадает с представлениями экономистов о том, что люди всегда стремятся производить как можно больше. «Неутолимая жажда де­нег» — культурно детерминированный феномен современного рыночного общества.

В других же традициях люди работают ровно столько, сколько необходимо, чтобы

-207-

выжить. Антропологи подвергли критике точку зрения экономистов, которые опреде­ляют рациональность как макимизацию доходов и прибыли (Шрадер 1999: 41)

Замечено, что в рассуждениях экономистов вообще понятие Культура употребля­ется чрезвычайно редко, как правило, только по отношению к менее развитым стра­нам, но не к развитым рыночным экономикам. Это опять же объясняется их привер­женностью эволюционистской методологии, которая видит общественное развитие как утрату этнокультурных свойств. В этом случае предполагается, что культуры по мере исторического развития превращаются в Цивилизацию. Наиболее отчетливо эта позиция была сформулирована О. Шпенглером, считавшим, что Культура «умирает» с переходом к Цивилизации, утрачивающей по мере научно-технического прогресса индивидуальные характеристики (Бочаров 2008 а: 97). Таким образом, для экономи­стов характерно представление о том, что «наша среда конструируется рационально и свободна от влияния культуры» (Димаджио 2004: 51).

В частности, в современном экономическом опыте Китая специалисты видят воз­врат к «тысячелетнему опыту», учитывая, например, что в сельском хозяйстве и лег­кой промышленности предпочтение отдается именно семейным (фактически - клано­вым) предприятиям. В этом видят и большую роль культа предков, который сохраня­ется в Китае при всех режимах, благодаря чему ассоциации родственников не утрати­ли функции важной социальной силы. Также высказывается мнение, что и идеология социального равновесия, лежащая в основе конфуцианства и даосизма, на каком-то этапе затормозив технологическое и экономическое развитие китайского общества по сравнению с Западом, в настоящее время оказалась востребованной, благодаря чему Китай уже превратился в мощную экономическую мировую державу. Кроме того, «концепция баланса сил и равновесия», лежащая в основе китайской идеологии, несо­мненно в гораздо большей степени соответствует задачам, стоящим перед современ­ным человечеством, чем альтернативные концепции. Высказывается и гипотеза, что заучивание конфуцианских текстов и их интерпретация, чему уделялось большое вни­мание в традиционном образовании Китая, выработало у населения привычку к упор­ному интеллектуальному труду, что способствовало развитию современной экономи­ки государства. Деловая культура современного Китая рассматривается в качестве производного от особенностей принятия решений в традиционном китайском обще­стве. Имеется в виду, что законодательство там никогда не регламентировало все тон­кости имущественных отношений или наказания за уголовные преступления, а обозначало принципы, которыми должен руководствоваться судья при принятии ре­шения. Это же «приводило к тому, что каждая конкретная семья должна была прини­мать множество решений в ситуации относительной неопределенности» (Сусоколов 2006: 146-147).

Культурные традиции во многом обусловливают и современные институты орга­низованной преступности в экономической сфере (мафию). Современный китайский

- 208 -

гангстеризм Триады ведет свое происхождение от тайных патриотических обществ, которые в XVII-XIX вв. боролись за свержение правящей в Китае маньчжурской ди­настии. В начале XX в., когда после свержения монархии в Китае начались длитель­ные гражданские войны, вызвавшие поток миграции из страны, триады переродились в чисто мафиозные организации. Они традиционно занимались в основном рэкетом среди хуацяо (китайских эмигрантов), а также перевозкой нелегальных эмигрантов, торговлей поддельными паспортами и опиумом. В маоистском Китае триады были поставлены вне закона, поэтому их базой стал Гонконг. В отличие от других крупных преступных организаций, триады интернационализировали свою деятельность еще до «эры наркобизнеса». Первоначально они действовали в основном в Южном Китае и Юго-Восточной Азии, но еще в начале XX в. вслед за китайскими эмигрантами триа­ды проникли в чайнатауны тихоокеанских штатов США, а с 1970-х гг. — ив Запад­ную Европу. С 1970-х гг. основой деятельности триад стал в основном героиновый наркобизнес (Латов 2001: 161-187).

Глубокие культурные традиции имеет и японская мафия — Якудза. Гангстеры Японии ведут свою родословную от шаек игроков середины XVIII в. (сам термин «якудза» означает одну из комбинаций в карточной игре). Контроль над легальными и нелегальными азартными играми продолжает оставаться для них одной из важней­ших статей доходов, но якудза освоили и много иных «профессий». В первой полови­не XX в. якудза широко занимались штрейкбрехерством, контролируя организации строительных и портовых чернорабочих. В послевоенные десятилетия они освоили подпольное ростовщичество и порнобизнес, с начала 1970-х гг. ведущей статьей до­хода стал наркобизнес. Яркая специфика японской модели организованной преступ­ности состоит в том, что она функционирует вполне легально, подобно обычным фир­мам. Визитные карточки якудза украшены эмблемой банды, каждая банда имеет свои официальные гимны, крупнейшие синдикаты имеют собственные печатные издания и даже выплачивают своим членам пенсионные пособия (Латов 2001: 161-187; Голов­нин 1994).

Религия и хозяйственная деятельность

Эта тема впервые зазвучала в трудах М. Вебера и В. Зомбарта (Вебер 1994; Зом- барт 2004), которые были посвящены изучению влияния религиозных систем на фор­мирование капитализма в различных обществах. Ученые справедливо считают, что религия может формировать ценностные ориентации населения, касающиеся как по­становки жизненных целей, так и средств, с помощью которых эти цели могут дости­гаться. Тем самым она косвенно может способствовать формированию слоя предпри­нимателей, либо тормозить этот процесс. Ограничения, налагаемые религиями на по­вседневную жизнь их адептов, во многом определяют особенности потребительского поведения. Это сказывается, как уже отмечалось, в пищевых предпочтениях, а также в одежде, потреблении ритуальных товаров и услуг. Наконец, религиозные системы влияют на экономику не только содержанием вероучения, но и самим фактом того, что вокруг вероучения формируются устойчивые круги общения. Входящие в них ин­дивиды и семьи разделяют близкие этические нормы и связаны устойчивыми соци­альными связями, то есть образуют социальные сети. Это во многом облегчает эконо­мические операции, поскольку делает поведение их участников более предсказуемым друг для друга, уменьшает, в конечном итоге, экономические риски и трансакцион­ные издержки (Сусоколов 2009).

Наиболее часто религиозные (и этнические) особенности связываются с появле­нием торговцев. М. Вебер, рассуждая на тему взаимосвязи религиозных систем с хо­зяйственной деятельностью, пришел к выводу, что ни одна из них (буддизм, индуизм, конфуцианство, даосизм, ислам) не содержит импульсов к рациональному преобразо­ванию мира в капиталистический. Лишь аскетический протестантизм создал религи­озные мотивы именно в сфере мирской «профессии» для развития современного капитализма. В то же время он отмечал, что все религии пошли на уступки стяжатель­скому побуждению торговцев или финансистов. В частности, в повседневной жизни коммерческие ориентированные группы создают определенные механизмы и страте­гии обхода религиозных и социальных запретов, препятствующих их экономической деятельности и получению прибыли (Шрадер 1999: 103).

Существует и альтернативная в определенном смысле точка зрения, состоящая в том, что успехи в торговле обусловлены не религиозной (или этнической) специфи­кой группы, а наоборот, люди, преуспевшие в экономическом смысле, стремятся обо­собиться, в том числе и религиозно. Например, X. Шрадер пишет об индийских пред- щтахмшепях-четтиярах, которые образовали в колониальный период сеть ростов­щических фирм по всей Юго-Восточной Азии. Они избрали для себя специфически аскетическую форму индуизма, в силу чего стали отличаться от всех иных групп ин­дуистов. Номинальным владельцем одного из главных элементов их бизнеса, а имен­но коллективного фонда, является Бог. Ростовщики проводили все свои операции в храмах, непосредственно перед Его взором. Постулируется, что фонд принадлежит Богу, а община лишь управляет им. Различные фирмы, принадлежавшие к сети, могут брать ссуды в этом фонде.

Он также обнаружил, что в зависимости от ситуации торговцы могут манипули­ровать религиозной принадлежностью для получения выгоды. «Одна из этнических групп — тхакали (Гималаи), занимавшаяся торговлей на дальние расстояния, несколько раз «переписывала» свою историю. Если им для успешного ведения бизне­са было удобнее называть себя буддистами, то они создавали историю, где прослежи­вались их буддистские истоки; в другие периоды для удобства они приписывали себе индуистское происхождение» (Шрадер 1999: 109).

Замечено, что в той же Индии торговцы зачастую принимают ислам. Объясняется это тем, что в индийской кастовой системе статус торговца низок, и ислам, таким об­разом, выступает в качестве инструмента, способствующего развитию коммерции.

Ислам сегодня в силу известных причин привлекает внимание исследователей самого различного профиля. Адептами данной религии, в частности, с конца XX сто­летия активно разрабатывается концепция исламской экономики (ИЭ), под которой понимают такой народно-хозяйственный комплекс, который отвечает требованиям шариата. Концепция впервые была сформулирована на проходившей под эгидой Лиги арабских государств научно-практической конференции по проблемам экономиче­ской системы ислама (Тунис, 1988). Она включает в себя ряд принципов и положе­ний, которые в сжатом виде содержится во Всеобщей исламской декларации прав че­ловека (ст. 15):

«1) в своей хозяйственной деятельности все люди имеют право пользоваться при­родными богатствами. Это блага, дарованные Аллахом в интересах всего человече­ства;

2. все люди имеют право добывать средства к существованию в соответствии с Законом (Шариатом);

3. каждый человек обладает правом собственности, которой владеет индивиду - ально или совместно с другими лицами. Национализация некоторых экономических средств законна с точки зрения общественных интересов;

4. бедняки имеют право на определенную часть состояния богатых, установлен­ную закятом и выделяемую в соответствии с Законом;

5. все средства производства должны использоваться в интересах всей общины (уммы), запрещается не принимать их в расчет или плохо ими распоряжаться;

6. для обеспечения развития сбалансированной экономики и защиты общества от эксплуатации исламский Закон запрещает монополии, чрезмерно ограничительную коммерческую деятельность, ростовщичество, использование принудительных мер при заключении сделок и публикацию лживой рекламы;

7. в обществе разрешены все виды экономической деятельности, если они не при­носят вреда интересам общины (уммы) и не нарушают исламские законы и ценности» (Исламская экономика 2004).

Итак, ИЭ базируется на трех основных идеях:

1. Идея собственности. Согласно Корану «Аллаху принадлежит то, что в небесах и на земле». Эта норма, не отрицая права частной собственности, позволяет мусуль­манскому государству иметь большие возможности вмешательства в работу частной фирмы, чем западному, вплоть до полной ее ликвидации. Кроме того, согласно нор­мам Шариата, в частном владении не могут находиться природные ресурсы. Богат­ства недр, водная энергия должны использоваться в интересах всего общества. Поэто­му, например, все мусульманские нефтедобывающие компании являются собственни-

-211 -

ками только оборудования; по отношению к земле они выступают как арендаторы. Это положение ислама, по мнению ученых, было одной из причин, почему в совет­ской Средней Азии, в отличие от Прибалтики или Западной Украины, относительно легко была воспринята идея коллективизации. То, что земля оставалась в собственно­сти государства или общины (колхоза), полностью совпадало с положениями ислама.

2. Идея личных трудовых усилий как основного источника получения богатства. Она, в свою очередь, зиждется на понятии честного труда, включающего не только ручной труд правоверного мусульманина, но и деятельность купца, правителя (по­скольку он направлен на благо всей общины) или предпринимателя. Данная норма в конечном итоге направлена против ренты и ссудного процента как основных источ­ников нетрудового дохода.

3. Идея справедливого распределения богатства. Она реализуется в целом ряде пунктов. Прежде всего Коран, особенно в ранних сурах, осуждает чрезмерное личное богатство. Главным принципом должно быть использование богатства не столько в личных целях, сколько в интересах всей общины (уммы). Из этого вытекает, в частно­сти, необходимость уплаты занята (Сусоколов 2009).

В исламе довольно тщательно регламентированы правила торговли, в частности, оговаривается необходимость точного измерения предмета продажи, а также правила назначения цены (Торнау 1991: 174-203), правила, регламентирующие долговые обя­зательства и залог (Торнау 1991: 261), определяется понятие воровства, которое зна­чительно отличается от европейского (Торнау 1991: 438-439), а также правила орга­низации фирм (само слово фирма — мусульманского происхождения, оно происхо­дит от персидского фирман — разрешение, выдаваемое властями, в частности на ор­ганизацию предприятия).

В настоящее время только три государства стремятся в полном объеме реализо­вать концепцию ИЭ на практике: Иран, Пакистан, Судан. Однако нигде мусуль­манские взгляды на экономику не были реализованы без каких бы то ни было отступ­лений. Например, имеющийся в Коране запрет на совершение сделок с использовани­ем ростовщического процента, предполагает и распространение его на современные банки. Тем не менее, даже в мусульманском мире число банков, которые объявили себя исламскими, совершенно незначительно по сравнению с массой банков, исполь­зующих ростовщический процент. А там, где придерживаются данных принципов, на самом деле меняется лишь форма. Например, одни экономические понятия заменяют­ся другими, которые не являются табу. В Иране, например, запрещено заключать контракты, в которых употребляется термин «индексный процент», но банки делают все то же самое, используя другую терминологию! (Ислам без процентов 2007).

Интересно, что экономические взгляды Мухаммада и его последователей по ряду положений совпадают с основными идеями К. Маркса, К. Поланьи и др., критиковав­шими базовые положения сторонников либеральной экономики. Хотя, как отмеча-

-212-

лось, многие из законов Шариата не соблюдаются в полной мере на практике, они су­ществуют в умах адептов религии в качестве социального идеала, значительно отли­чающегося от идеалов Запада. В условиях глобальных экономических коллизий по­следних лет принципы ИЭ обретают все большую ценность в глазах приверженцев ислама. Иными словами, их привлекает не буква, а дух законов Шариата, который был заложен еще в Коране (Сусоколов 2009).

С темой «Экономика и культура» связана активно разрабатываемая сегодня проблематика «этнической экономики» (ЭЭ). В отечественной науке пока немного работ в данной области, хотя интерес к ней быстро растет (Дятлов 1996; Радаев 1993: 79-87; Снисаренко 1999: 138-155; Ильин 1994: 189-204). Практически все концепции ЭЭ исходят, главным образом, из того, что мигранты, которые в принимающей стране оказываются в «ущемленном» положении меньшинства, в то же время имеют в своем распоряжении дополнительные ресурсы, которые принято называть «этническими». Это ресурсы, основанные на идентификации человека с определенным этническим сообществом (Light 1986: 21). Утверждается, что использование «этнических» ресур­сов во многом определяет экономические стратегии мигрантов. Этот феномен и при­нято называть «этнической экономикой»: «Экономика является этнической, если в ней участвуют представители одной этнической группы» (Light 1994: 649). Предпо­лагается, что, будучи этническим меньшинством, люди имеют возможность объеди­ниться на основе общей (разделенной) этничности и организовать совместный бизнес.

Отдельной темой в рамках ЭЭ является этническое предпринимательство (ЭП), под которым «понимается специфический способ организации и ведения бизне­са этнических меньшинств в инонациональной для них среде» (Снисаренко 1999: 139). Взаимоотношения внутри групп, занимающихся ЭП, обычно строятся на общно­сти культуры, т. е. на одинаковом понимании прав и обязанностей друг перед другом, а также на доверии, подкрепляемом жесткой дисциплиной. Внутри групп предприни­мателей действуют механизмы протекции, взаимной поддержки и страховки на слу­чай финансовых неурядиц, а также авансирования при начале нового дела. Такой по­рядок имеет не только моральный аспект; тем самым этническая группа обеспечивает устойчивость своих доходов. ЭП обычно развивается в тех отраслях, которые доста­точно слабо развиты и не являются доминирующими среди превалирующего населе­ния регионов; наоборот, эти занятия, как правило, традиционны для данных этниче­ских общностей. В странах с развитой экономикой ЭП занимает невыгодные в эконо­мическом отношении сектора рынка (за исключением криминального бизнеса — нар­котики, нелегальная проституция и т. д.).

Однако не следует, видимо, напрямую связывать ЭП с неким «природным талан­том» определенных этнических групп к тому или иному типу деятельности, как это часто делается. Например, X. Шрадер приводит пример китайских иммигрантов в

Юго-Восточной Азии, прибывших в густонаселенные районы, где коренное населе-

-213-

ние занимается земледелием. Там им пришлось освоить торговлю и ремесла, которые были табуированы для местных. В результате они сформировали функциональные меньшинства. В слабозаселенной же местности с неплодородной почвой китайцы могли выбирать любую профессию. И предки сегодняшних китайцев, проживавшие в этих регионах, не имели особых склонностей к занятию торговлей. В этих районах китайцы легко ассимилировались с местным населением (Шрадер 1999: 106-108).

Вообще торговля является одной из самых распространенных сфер экономиче­ской деятельности мигрантов. Действительно, порой они вынуждены ей заниматься, так как другие профессии заняты местным населением, и доступ к ним «чужаков» за­труднен. Отсюда, как полагают, стремление к усилению корпоративности посред­ством сохранения традиционных институтов и культурных моделей, эндогамной ори­ентации, компактного расселения. Как правило, их стандарты жизни выше, чем у основной массы населения, они придерживаются этики бережливости и экономности, во многом сходной с пуританской этикой времен возникновения современного капи­тализма (М. Вебер). Это вызывает зависть у большинства, делает их жертвой дискри­минации и предрассудков (Сусоколов 2009).

Можно заметить, что существующее понимание ЭЭ в основном зиждется на при- модиалистском понимании феномена «этничности» (Бочаров 2008 б: 27-38). Иными словами, этническая принадлежность индивидов определяется самим исследователем на основании его «естественных установок» и «объективных» критериев. Альтерна­тивный подход исходит из конструктивистского понимания этничности. Его сторон­ники, критикуя примордиалисткий подход, отмечают: «Для них (примордиалистов. —

В.Б.) очевидно, что если мигрант “китаец” (объективный признак), то он будет вести себя как китаец и в экономике» (Бредникова, Паченков 2002: 76). По мнению оппо­нентов совершенно неясно (1) каким образом и кем этническая принадлежность инди­видов определяется и (2) каково влияние этнической принадлежности на собственно экономическое поведение этих индивидов. Они считают, что индивиды в процессе экономической деятельности субъективно конструируют свою этничность и этнич- ность тех, с кем они взаимодействуют. Поэтому они вообще ставят под сомнение су­ществование ЭЭ в среде мигрантов. Утверждается, в частности, что ориентация на эт­ничность в процессе экономической деятельности мигрантов носит ситуативный ха­рактер и не является определяющей в выборе в том числе трудовых стратегий. В ре­альной жизни, в реальном бизнесе помогают и доверяют друг другу не по этнической принадлежности, мигранты же, часто принадлежащие к различным этническим груп­пам, помогают друг другу как «друзья», «коллеги», «соседи» и т. и. Это означает, что разделенная этничность, «объективно» присутствующая с точки зрения стороннего наблюдателя, в действительности не является характеристикой, на которую мигранты субъективно ориентируются в своих экономических действиях (Бредникова, Пачен­ков 2002: 76).

Итак, антропологический подход к анализу и оценке экономической деятельно­сти, занявший сегодня доминирующее положение в экономической науке, особенно наглядно демонстрирует свою состоятельность в отношении стран Востока. Именно здесь впервые потерпели полный провал концепции, построенные на принципах клас­сической и неоклассической экономики. Вследствие этого стало очевидно, что эконо­мическое функционирование и развитие экономик данного региона во многом детер­минировано Культурой (ТК), которую невозможно игнорировать при объяснении фе­номенов непрекращающегося роста НЭ (включая, кстати, развитые экономики), влия­ния религиозной или этнической идентичности на экономическую деятельность и т. д. Ученые, как отмечалось, небезосновательно предполагают, что за неформальны­ми экономическими практиками, уходящими своими корнями в «моральную эконо­мику», и лишенными, прежде всего, чрезвычайно узкой ориентированности на полу­чение прибыли любой ценой, будущее. Во всяком случае, настоящий глобальный эко­номический кризис, отчетливо показавший ущербность главных постулатов либе­ральных экономических идей уже и на примере «цивилизованного мира», заставляет внимательно отнестись к подобного рода мыслям.