Антропологический подход к изучению экономик Востока

Изучение неформальной экономики в развивающихся странах пошло по пути ан- тропологизации экономической науки, т. е. использования тех наработок, которые были осуществлены в рамках экономической антропологии. Во-первых, чтобы оце­нить изменения, происходящие в экономике бывших колоний в результате их втяги­вания в орбиту мирового рынка, необходимо было детальное знание и традиционной экономической структуры, чем всегда занимались антропологи. Во-вторых, переори­ентация исследовательских усилий на микроэкономические проблемы означал разво­рот в сторону анализа человеческого поведения, в чем опять же преуспела социально­культурная антропология с ее методом включенного наблюдения.

Такой подход позволяет увидеть, что экономическое поведение населения стран Востока остается в значительной степени традиционно ориентированным, строится на мотивациях, чуждых рыночной экономике, что «заставило американских и евро­пейских экономистов обратиться в первый раз к тем местам земного шара, где традиционно сосредоточивались интересы антропологов...», хотя «традицион­ная экономическая наука полностью исключает из формального анализа всё, что касается социальной организации и культуры». Сегодня экономическая антрополо­гия рассматривается как часть сравнительной экономики (Далтон 1969: 63-80). В сфе­

ру ее интересов входят не только доиндустриальные и развивающиеся, но и инду­стриально развитые экономики (Шрадер 1999).

Действительно, антропологи, изучая традиционные общества, обнаружили формы экономических отношений, которые для европейцев были совершенно непонятными и чуждыми. В частности, Б. Малиновскому принадлежит открытие феномена пре­стижной экономики. На примере обычая Кула (Malinowski 1961: 2) он показал, что на ранних этапах экономическая деятельность человека была ориентирована не на полу­чение прибыли, а на увеличение престижа. М. Мосс продемонстрировал эту же идею на примере дарообмена, характерного для традиционных обществ (Мосс 1996). Но наиболее полно различия между докапиталистическими экономическими системами и капитализмом были сформулированы К. Поланьи в его знаменитой книге «Великая трансформация» (1944). В ней он установил, что экономическая деятельность челове­ка, как правило, полностью подчинена общей системе социальных связей, экономиче­ская система приводится в действие неэкономическими мотивами. Главное, что дви­жет индивидом — это репутация, так как он обязан выполнять свои обязанности, де­монстрируя свою состоятельность в тех сферах жизни, в которые он включен (де­монстративная мотивация) (Поланьи 1944).

Поланьи выступал против формалистского подхода в экономике, утверждающего, что различия между капиталистической и доиндустриальной экономиками носят лишь количественный характер. По его мнению, экономика универсальна лишь в том смысле, что в каждом обществе имеют место социально организованное произ­водство, распределение и потребление материальных благ и услуг. Однако если в капиталистическом обществе экономика образует особую сферу со своими собствен­ными законами и институтами, противостоящую всем остальным его сферам (Polany 1971: 61-64, 70-71, 81-82, 140-145), то в традиционном она «погружена», «встроена», «врезана» в само общество. По К. Поланьи, в доиндустриальном обществе не суще­ствует специальных экономических отношений, их роль выполняют родственные, мо­ральные, религиозные, политические и прочие неэкономические отношения (Polanyi 1971: 7-9, 19-23, 30, 65-66, 84; см. также Семенов 2004: 65). Он ввел понятие суб­стантивной экономики, противополагая «субстантивный» подход формалистиче­скому: «Изучать, как человек добывает средства к существованию, значит изучать экономику в этом субстанциональном значении термина» (Поланьи 1999: 499). Разве­дение данных понятий необходимо для того, чтобы «опровергнуть экономистское заблуждение: тенденцию отождествлять экономическую деятельность челове­ка с ее рыночной формой» (Поланьи 1999: 500). Поэтому, когда формалисты смотрят на поведение индивида во все времена как ориентированное на получение наи­большей личной выгоды, т. е. поведение, присущее ему от природы, они смотрят на человеческое общество как на являющееся всегда в сущности капиталистическим (Семенов 1974: 168).

Открытия в области функционирования доиндустриальных экономик позволяют по-новому интерпретировать социально-экономические феномены государств Восто­ка. Один из них — гипертрофированная роль государства в экономической деятель­ности, которую Л. С. Васильев справедливо определил как всегда непреодолимое «принципиальное структурное различие между традиционным Востоком и Европой» (Васильев 2007: 310). Об этом, собственно, писал и Э. де Сото, критикуя деятельность государств, возглавляемых как правыми, так и левыми, за их вмешательство в эконо­мику посредством «плохих законов», но он ушел от объяснения данного универсаль­ного феномена. Л. С. Васильев же видит главную причину в институте власти-соб­ственности, который складывается еще в традиционном социуме, но сохраняется на Востоке, в отличие от Запада, до сих пор: «Перед нами два принципиально разных типа хозяйственных отношений, две чуждые друг другу структуры: рыночная и ко­мандно-административная, свободная и несвободная, европейская и неевропейская, восточно-традиционная, — т. е. явное несходство буквально по всем основным пара­метрам» (Васильев 1998: 419).

На Востоке в общей системе хозяйствования централизованный обмен (редистри­буция) занимает главное место, рынок же и товарно-денежные отношения — вторич­ное, зависимое. Об этом, как помним, пишет и Э. де Сото, отмечая, что государство ориентировано не на производство богатства, а на его перераспределение. Здесь ры­ночные связи не свободны, а целиком и полностью зависят от доминирующих адми­нистративно-политических отношений господства и подчинения. Словом, они всегда опосредованы отношениями зависимости, как официальной (от государства, чиновни­ка, казны), так и полуофициальной либо неофициальной, но весьма жесткой (от ро­стовщической кабалы, хозяина-патрона, главы социальной корпорации, в том числе объединения мафиозного типа). «Именно доминирующие в такой структуре хозяй­ственные связи... обусловливали господство в обществе отношений редистрибуции, столь очевидно и принципиально противостоящих отношениям рыночно-частнособ­ственнического характера и особенно капитализму с его товарно-рыночным проти­востоянием труда и капитала, с его экономически обусловленной свободой продаю­щей себя рабочей силы» (Васильев 1998: 419).

Редистрибуция же — одна из форм хозяйственной деятельности, характеризую­щей доиндустриальное общество. Она уходит корнями в самые истоки экономическо­го бытия первобытного человека, который, как показал К. Поланьи, только и стал че­ловеком, вступая в регулярный взаимообмен с другими индивидами (реципрокный дар) (Polanyi 1971). Иными словами, появление социальности совпадало, в известном смысле, с освоением человеком материальных ресурсов не только в форме их произ­водства, но и обмена. При этом в число материальных ресурсов, вовлекаемых в об­мен, включались и услуги знахарей, колдунов, пророков и других харизматических

лидеров, в руках у которых в результате концентрировался большой объем благ (бо-

-201 -

гатство). В результате «богатство» стало главным маркером власти, свидетельствую­щим об обладании властной персоной магической силой, что, собственно, и делало ее власть легитимной в глазах окружающих. Иначе говоря, уже на ранних стадиях со­циогенеза обнаруживается неразрывная связь «власти» и «богатства». Она удержива­ется на протяжении всей доиндустриальной эпохи, в силу чего власть всегда стреми­лась предстать перед подданными во всем своем блеске, не опасаясь вызвать у них недовольства в связи с несправедливым распределением благ. Наоборот, подчинен­ные хотели быть именно под такой властью, что, с их точки зрения, гарантировало спокойствие и процветание, учитывая ее мощный сакральный потенциал, символизи­руемый в «богатстве». И в современных государствах, прежде всего Востока, власть маркирует себя в символах «богатства», располагаясь в шикарных особняках, двор­цах, используя для представительских нужд дорогие авто и т. д. (Бочаров 2004: 173— 199).

Это богатство распределялось властью среди подданных в виде «отеческой забо­ты», «по справедливости», особенно в случае природных или социальных катаклиз­мов. Только это делало богатство власти по настоящему легитимным в их глазах. Ре­дистрибуция, таким образом, становится важным социально-экономическим институ­том. Символизация властью «отеческой заботы» сохраняется в странах Востока по сегодняшний день. Нередко лидер государства носит титул Отец или Отец нации в качестве официального (Бочаров 1992: 262-264). «Бывшие советские» люди хорошо помнят, что на каждом шагу им напоминали «об отеческой заботе партии и прави­тельства», которую реально олицетворял верховный лидер государства («отец наро­дов»).

Одаривая подданных, власть все более подчиняла их себе. Принцип реципрокно- сти (взаимности), о котором пишут классики экономической антропологии, подразу­мевает, что каждый дар предполагает «отдар». В традиционном обществе, если ода­риваемому нечем ответить, он автоматически попадает в личностную зависимость от дарителя. Этот поведенческий архетип хорошо фиксируется в современной обыден­ной жизни, когда люди стремятся любым способом избежать дорогостоящего подар­ка, если не имеют финансовых возможностей сделать адекватный отдарок в будущем. Словом, дар служил важнейшим инструментом для установления отношений домини­рования. Н. Бутинов на этнографических материалах современных папуасов описал феномен войны при помощи пищи. «Война» сводилась к тому, что конкурирующие коллективы (племена) соревновались в праздничных угощениях друг друга. Если кто- то не мог выставить адекватный по изобилию стол, то попадал в зависимость к преж­ним хозяевам стола (Бутинов 1995: 51-78). Некоторые усматривают действие принци­па реципрокности и в современных отношениях между, например, частными пред­принимателями и государством. Они сводятся к тому, что бизнес в любых обстоя­тельствах сохраняет политическую лояльность, в то время как государство «закрыва-

-202-

ет глаза» на неправомерную деятельность в процессе охоты за прибылью либо предо­ставляет те или иные привилегии.

Данный феномен, связанный с концентрацией материальных благ у власти, распо­ряжающейся им в интересах социума, Л. С. Васильев называет «власть-собствен­ность». Высшая власть рождает верховную собственность носителя этой власти с его аппаратом администрации (Васильев 2007: 306). «Власть-собственность», по мнению ученого, является имманентной специфической сущностью, квинтэссенцией всех не­европейских (незападных по происхождению) обществ в истории. «И хотя со време­нем в развивающихся государственных образованиях Востока... появилась и порой играла важную роль частная собственность, она всегда была ограничена в своих воз­можностях и строго контролировалась государством. Система власти-собственности там всегда доминировала. Хотя она и выступает в различных культурных формах, но суть ее неизменно была одной и той же: частная собственность подчинена власти и бессильна перед произволом администрации. Марксистский коммунизм с его админи- стративно-редистрибутивной системой - копия традиционного Востока... После кра­ха системы марксистского социализма развивающийся мир в большинстве своем стал сознательно ориентироваться на рыночно-частнособственнические принципы Запада. Но этот выбор для современного Востока не стал большим облегчением» ( Васильев 2007: 306-307, 314).

Запад в этом смысле действительно, демонстрирует обратный алгоритм социаль­но-экономического развития. Здесь экономика уже в античных полисах была ориен­тирована на свободный рынок, а все граждане являлись частными собственниками, причем именно на страже священных институтов частной собственности и свободно­го рынка и стояла вся структура полиса, чем они принципиально отличались от лю­бых обществ Востока. Римское право детально, как известно, регулировало права гра­ждан и собственников. Именно это наследство легло в основание европейского гра­жданского общества (Васильев 2007: 310).

Даже в такой высокоразвитой индустриальной стране, как Япония, роль государ­ства в экономике весьма существенна. Крупный капитал действует в тесном взаимо­действии с правительством. Широко используется система общегосударственного, регионального, целевого, отраслевого и внутрифирменного планирования. Общегосу­дарственные планы направлены главным образом на регулирование деятельности частных фирм. Внутрикорпоративные планы, в свою очередь, также учитываются при разработке общегосударственных программ через механизм консультаций с крупней­шими объединениями частных компаний — «Кэйданрэн», «Дюкай», «Никкэйрэн», а также с соответствующими ассоциациями и финансово-промышленными группами. В условиях государственного регулирования и широкой поддержки развивалось сель­ское хозяйство, основу которого составляют мелкие фермы. Государство является мо­нопольным покупателем многих видов сельскохозяйственной продукции по ценам выше мировых.

И здесь чиновник играет весьма существенную роль в экономическом процессе. Как отмечают аналитики, даже неформальные указания должностных лиц практиче­ски обязательны для исполнения фирмами. Если кто-то их нарушает, для назидания наказывают одну фирму, но сурово. Словом, японская экономическая модель по­строена на значительном ограничении действия рыночных сил (Экономика Японии 2000: 404-421; Хлынов 1997).

Специалисты констатируют, что причины отставания Японии в информационных технологиях (ИТ), которое отчетливо наметилось в последние годы, имеет своей при­чиной именно отсутствие должной конкуренции на внутреннем рынке. Отмечается, в частности, что фирмы часто склонны к тесному сотрудничеству и вместо стремления обойти конкурентов концентрируются на сохранении стабильности, ценя ее выше прибыли. В большинстве отраслей экономики понятие «сосуществование» ценится больше, чем «состязание», и в больших корпорациях акционеры не давят на руково­дителей, которые пользуются большим влиянием. Финансовые институты контроли­руются правительством, и за счет повышения стабильности страдает не только при­быльность, но и эффективность.

Отсутствие реальной конкуренции во многом объясняется духом традиционализ­ма, пронизывающим все сферы японского социума, включая деловые круги. Японская этика, сформировавшаяся еще во времена господства «моральной экономики» с ее ан- тирыночными началами, жестко определяет поведение представителей бизнес-сооб­щества. Приведем пример, наглядно иллюстрирующий данный тезис. Бывший прези­дент Интернет-империи Livedoor Такафуми Хорие, озабоченный исключительно по­лучением прибыли, абсолютно не обращал внимания на этикет в общении с конку­рентами по бизнесу, грубо его нарушая. В конечном счете он восстановил против себя деловую элиту, так как забыл известную японскую пословицу: «Торчащий гвоздь забивают». Именно по этой причине, по утверждению специалистов, против него было возбуждено уголовное дело, по которому он был осужден за махинации с акциями (Ивутин 2007).

Сегодня отсутствие конкуренции как фактор, препятствующий развитию ИТ, осо­знается элитой страны. Недавно был разработан комплекс мер, названный «Иннова­ции 2025», ставящий целью создание инновационной базы для будущего роста в об­ластях медицины, инженерии и информационных технологий. Правительство плани­рует в ближайшей перспективе сосредоточиться на университетской реформе, при­влечении большего числа иностранцев для того, чтобы учить японскую молодежь здоровой конкуренции с ранних лет; социум призывают к пересмотру общественных норм и традиций для устранения культурных препятствий конкурентоспособности страны на мировом рынке (Ивутин 2007).

Когда речь идет о гипертрофированной роли государства в странах Востока, обя­зательно вспоминают и его крайнюю неэффективность, имея в виду прежде всего коррумпированность госслужащих. Общеизвестно, что помощь международных фи­нансовых институтов, оказываемая правительствам данных стран, попросту разворо­вывается чиновниками. При этом, что удивительно с точки зрения европейской мора­ли, последние не скрывают этого, выставляя на всеобщее обозрение шикарные виллы, авто, яхты и т. д., которые никак не соответствуют официально получаемым ими до­ходам. Этот факт опять же объясняется поведенческим архетипом, устанавливающим тесную взаимосвязь между «властью» и «богатством», который удерживается в культурах государств Востока. Чиновники, таким образом, показывают свою внутрен­нюю убежденность в том, что их «богатство» не только не подрывает авторитет вла­сти, но, наоборот, повышает его. Как должное воспринимает данное обстоятельство и население. Интересно в этом смысле обращение бывшего президента Кении Дж. Ке- ньятты к чиновникам, которые жили скромно, во всяком случае, внешне. Он, по сути, обвинил их в том, что они таким поведением подрывают авторитет власти (Бочаров 1992: 264).